Когда я вошла в новую квартиру, дышащую дорогим паркетом и мерцающими стеклянными светильниками, мне казалось, что за этими стенами наконец начнётся моя вторая весна. Сзади осталась старая однушка с ее плесенью на окнах и фотографиями пятнадцатилетней давности. Там всё было знакомо, но тоскливо — а впереди ждали Вадим, яркие рассветы над городом и эта невесомая — почти картонная — вера в новую семью.
Вадим любил приводить гостей. Мужчины его круга — с чеканными жестами, с фирменным шармом… Антон, например, приходил без приглашения. Мог завалиться среди ночи, вывалившись из машины с усталой улыбкой, и загрохотать на весь дом:
— Катенька, поставь чайку, я только полчасика…
Я наливала, хоть рука и дрожала чуть заметно — мне надо было спать: утром в кружок, а акварель высыхает без меня. Но кто меня спрашивал об усталости? Кого интересовало, что моя кружка всё время куда-то пропадает, а трёхцветная шаль — та, что я связала для дочери от первого брака — оказывается где-нибудь на балконе под салатницей с оливками?..
Маргарита, высокая и быстрая, вечно на своих телефонах, роняла фразу, проходя мимо:
— Мама брала плед, ей было холодно!
И всё. Я будто стала привидением на этой кухне — варю суп, а его тут же съедают чужие люди; стираю полотенца, а они через день оказываются у Маргариты в постели.
Иногда мне казалось, что вот-вот мой голос зазвучит громко, четко, с тем хрустящим льдом, каким когда-то умела напугать собственную дочь. Но здесь — нет. Вадим однажды, когда я робко попробовала возразить:
— Может, давай сегодня без гостей, любимый, мне бы чаю тихо попить…
Он улыбнулся и, наклоняясь ко мне с объятиями, щёлкнул:
— Екатерина, расслабься. Ты же дома, тут все своя семья.
Но семья… Какая тут семья, когда после ужина мои вещи — книги, блокноты, даже мои любимые кисти для акварели — вдруг оказываются сложенными в коробке в прихожей. Маргарита бодро объясняет:
— Это я убрала, чтобы не валялось, сегодня у меня подруги…
В этот вечер я села у окна и долго смотрела, как на мокром дворе переплетаются дорожки, будто у каждой должна быть своя тропинка… только вот моя вновь растворяется среди чужих.
— Вадим, как ты считаешь… — начала осторожно, когда он вернулся и привычно звякнул ключами.
— Опять тебе что-то не так?
Обидно, что даже до конца не дослушал.
— Я просто хочу чувствовать себя дома. Здесь часто… меня словно выталкивают.
Вадим на миг замолчал, но уже через секунду улыбнулся своей быстрой улыбкой:
— Екатерина, всё это мелочи. Женщина мудрая всегда найдёт компромисс.
Компромисс. Как будто живёшь сразу на двоих — и ни разу по-настоящему для себя.
В тот четверг я проснулась как обычно — будто мимо меня проехал целый поезд, а я и шагу не могла сделать навстречу. Вадим ещё спал, дышал мерно и отрывисто, а я смотрела в потолок и думала: с какого момента моя жизнь перестала быть моей? Где грань между заботой и самоуничтожением?
Обычно я даже в выходной открывала двери кружка искусств, пахло гуашью и кофе, мои девочки смеялись, делились семейными байками. Но сегодня — не позвонила, не объяснила. Просто ушла во двор. Час шла вдоль замёрзших кустарников, не выбирая ни маршрута, ни мыслей. Всё время внутри зудела только одна фраза: «А вдруг обо мне кто-то вспомнит, забеспокоится?» — и тут же смеялась внутренне: кто? Для кого я тут необходима?
Я долго кружила по городу: на троллейбусе уехала куда-то за парк, отогрелась на вокзале кофе из автомата, смотрела, как чужие люди обнимают своих, а кто-то — такси ловит, целуется вварежках, вместе. Мне хватило наглости представить, что я свободна: захотела — села, поехала. Никого не предупредила. Никто ведь и не заметит?
Домой вернулась стемневшая. Уже из лифта услышала, что творится что-то вовсе не домашнее: смех, музыка, какие-то крики — как в чужой гостиной из другого мира. Открываю дверь — на ковре куча обуви, в воздухе стойкий запах вина и чужих духов. За столом — хлопают бокалами девицы, какие-то модные мальчики, танцуют вполнаклона, а по центру — моя заспанная шаль, превращённая в скатерть на фуршетном столике. Гостями командует Маргарита, говорит:
— Мачеха, ты как раз вовремя — нам хлеб нужен!
А мои вещи? Всё, что напоминало о доме: книги, косметичка, папочка для акварели… сложено в две большие коробки в прихожей. На коробке приклеено: «ЕКАТЕРИНЫНО». Подпись маркером, чужой почерк.
Я стояла столбом. Хотела закричать, схватить коробку, выбросить их все в окно. Но сдержалась — вдруг услышала, как по комнате вспыхивает очередная вспышка смеха. Даже вздохнуть страшно было — как будто меня самого здесь нет.
Позже, когда гости накушались и отбились по такси, я подошла к Вадиму:
— Нам надо поговорить. Мне больно… ты понимаешь вообще, что происходит?
Он вздохнул — уставший, но невозмутимый.
— Катя, ну зачем ты опять заводишься? Ты ведь взрослая женщина… Молодёжь немного пошумела. Не принимай всё так близко, правда.
— Это не просто шум! Меня как будто… выдавливают отсюда! Ты этого не чувствуешь?
Он посмотрел устало, усмехнулся:
— Хватит драматизировать, Екатерина. Всё можно решить миром. Хочешь, купим новый шкаф, отдельный ящик? О чём ты вообще?
И я поняла: всё. Стало невыносимо тесно — даже тут, где за стеной чужая жизнь, а за пазухой — целая пропасть.
Я ушла к сестре. Хотелось сбросить себя, как старое пальто, забытую привычку уступать. Дорога в метро была странно приятной — можно прижаться к холодному стеклу и быть никем. Сестра открыла дверь привычным движением, полушуточно выкрикнула:
— Какая лысая правда привела тебя в мой скворечник, сестрица?
Я не сдержалась: выдохнула слёзы на её плечо. Долго, молча. Сестра гладила по руке, а потом сказала то, что я так давно не слышала:
— Ты же у меня настоящая. Усталость — это ведь не позор, Кать. Пора подумать о себе. Нет смысла быть святой, если иконы никто не любит…
Вечером мы пили чай — я чувствовала себя как в детстве: в пестрой пижаме, под одеялом, рядом та, что никогда не придаст семейным правилам.
— Маргарита… она даже не спрашивает, Катя… — заметила сестра.
— Ведь ей удобно, — ответила я тихо. — Но это мой дом. Я так думала.
— Никто не может тебя вычеркнуть, если ты сам не уберёшься с черновика, — ответила сестра и улыбнулась глазом, как шуткой оградила от мрака.
На третий день я вернулась. Квартира встретила тишиной… но и какой-то новой пустотой. Куртка навешана на чужой вешалке. В коридоре протёртый ковёр, чужая ваза вместо моей любимой под синюю гладиолусу. И даже чайник стоял по-новому — будто всё вокруг кричало: «Здесь ты — гость».
Я твердо поняла: это последний звонок. Если не выбрать себя сейчас — то не выбрать никогда.
Когда я вошла в квартиру, первое, что ощутила — духота. Не от воздуха, нет. Просто слишком много смеха и голосов, которые будто нарочно хотели заглушить меня. Всё — шум, стеклянные бокалы, хлопанье дверцей шкафа, чьи-то хохотушки, залитый вином стол, громкая музыка вперемешку с запахом дешёвых духов Маргариты и неизменный, сальный голос Антона:
— Катюша, а ну, сделай нам чаю, благая ты женщина!
Я не повернула головы. Просто шла в свой угол — раньше у меня был угол, где стояла любимая коробка с акварелями, узкая стеклянная ваза, пара карточек с бабочками. Теперь всё было сдвинуто, переставлено, ни одного моего следа...
Где-то в глубине — уже не просто раздражение, а небо, полное грозовых туч. Я видела Маргариту, как она, помахивая чужой кофейной чашкой, разговаривает с кем-то по телефону, смеётся:
— Ага, давай ещё подруг! Нет, папа не против — мама снова по своим делам.
И я вдруг очень чётко поняла: это не мой дом. Не сейчас, не уже, никогда. В этот миг всё будто остановилось — даже холодильник шуметь перестал. Я выпрямилась, бросила взгляд на всех и, как-то со стороны самой себя, отчётливо и громко сказала, перекрыв даже музыку:
— Всё. Хватит. Либо я — остаюсь здесь как человек, которого уважают, и правила этого дома меняются для всех, либо… либо я ухожу немедленно!
Молчание. Даже шарик на люстре будто остановился. Маргарита — первая оправилась:
— Мачеха, ну что за детский сад? Ты о чём вообще? Это всегда было наше место — я тут росла!
Антон усмехнулся, лениво:
— Да не драматизируй ты, Катерина — посиди, выпей чаю, сейчас всё утрясётся...
Но я не дала им перевести разговор в шутку.
— Не будет больше никаких «посиди». Или я, или ваш балаган. Мне больше нечего тут терять.
Вадим подошёл ближе. Его взгляд был жёсткий, даже жестокий:
— Катя, если ты снова собираешься закатывать сцены — у дверей никого не держат. В нашей семье правила были всегда такими. Не нравится — можешь уходить.
Я слышала, как внутри всё трескается, дрожит, но не плакала, не кричала. Просто медленно подошла к комоду, где давно пылилась моя акварельная коробка. Крошечная, лиловая, с плотно закрытым замочком — самодельная, с надписью, датой, детским почерком дочери: «Маме на счастье. 2007». А запах — как новая жизнь, как намёк на ту Катю, которая рисовала себе свободу на скверных клочках бумаги.
Я аккуратно забрала её в ладони.
Ни вещи, ни одежды, ни украшений — только коробку. К моему удивлению, меня даже никто не остановил — все, кажется, не верили до последнего вздоха, что взрослый человек может уйти вот так, оставив годы и привычки, не делая истерик, не обрывая телефоны.
Я шла по коридору — каждый шаг звенел внутри пустотой и — странно! — чем дальше, тем чище становился воздух. Сердце всё ещё стучало где-то в горле — то ли от страха, то ли от облегчения, то ли от того, что теперь наконец можно сделать шаг самой, без чужих глаз и разрешений.
Я слышала, как за спиной Вадим что-то угрюмо бормотал, Маргарита выкрикивала мне вслед:
— Наверняка надулась — завтра опять сама приползёт!
Антон шутливо фыркнул:
— Дамы, без паники… чайник у нас остался.
Но мне было всё равно. Я шагала вперёд — впервые за долгое время без оглядки, неся подмышкой хрупкую коробку детских красок, как знамя собственной свободы.
Прошло полгода. На окне — мои кактусы, на стенах — первый акварельный портрет седой Надежды, в углу — улыбчивые блокноты других учениц. Моя крохотная студия стала не просто местом: маленькая вселенная для женщин, которые когда-то говорили про себя — «я больше никому не нужна». Кружок рос, внимание вытягивало мою душу наружу, и тихая радость разливалась в каждом слове: «Спасибо, Екатерина Сергеевна, с вами будто просыпаюсь!» — говорила Галина, а Валентина впервые за пятнадцать лет улыбнулась своему отражению.
Время лечило. Я снова научилась просыпаться рано — не ради чужой кухни, а ради своих планов. Вечерами мы сидели с бабами за чайником, вспоминали смешные истории молодости, учились рисовать — коряво, с ошибками, зато весело и по-настояшему. Я больше не теряла себя — во мне постепенно рождалась уверенность, крепкая, как шаг по мартовскому льду.
Однажды в дверь позвонили. Маргарита стояла на пороге — с потемневшими от тревоги глазами и крохотным мальчиком на руках. Она говорила быстро, дергая платок:
— Я… осталась без работы. Всё из рук валится, папа занят, домой идти — но это уже не дом… Ты же знаешь, каково это — когда в твоём углу тебя не спрашивают?
Пауза. На секунду мне как-то по-женски стало её по-настоящему жаль.
— Поможешь? Не мне — ему.
В этот раз я встретила её не как врага и не как вечную жертву. Теперь я сама задавала правила. Но впервые — по-честному — хотела помочь не потому, что «надо», а потому что могу.
Вскоре после этого заглянул Вадим. Скользил взглядом по нарисованным портретам, слушал чужие благодарности. Попробовал подойти ближе:
— Ты такая… другая стала. Может, попробуем вернуть?
Я спокойно кивнула:
— У меня теперь другой путь.
Он ушёл, не хлопнув дверью.
В тот вечер я добавила ещё рисунок к галерее — почти прозрачный, но такой настоящий: женщина, держащая в руках свою первую акварель. Лёгкая, стойкая и — свободная.
Жизнь главной героини наладилась, она нашла себя и обрела внутреннюю гармонию. Но не всем членам семьи удается так легко переосмыслить свою жизнь. Сможет ли Роман убедить свою сестру Лизу перестать злоупотреблять добротой матери, или их семью ждет новое потрясение? Читать историю >>>