О книгах, которые заставляют плакать
Все читатели разные: одни признают лишь проверенную временем классику, другие предпочитают интеллектуальную литературу, третьим интересны модные новинки и призеры литературных премий. Среди нас есть поклонники детектива и тру крайм, твердой НФ и фэнтези, YA, ромфанта и любовных романов, концептуального и традиционного, старого доброго реализма и реализма магического, художки и науч-попа, мемуаров и биографий, прозы и поэзии. Но всех, так непохожих друг на друга читателей, объединяет одно — мы лучше воспринимаем и дольше помним то, что цепляет эмоционально. Книга, которая напугала до дрожи, заставила смеяться до упаду или рыдать до состояния, которое одна моя подруга характеризует как «вся в слезах, вся в соплях», — такая книга скоро не забудется.
Для страшного и смешного есть отдельные жанры — хоррор и юмористическая литература, однако специальных «плакательных» жанров я не припомню. Здесь дело, наверно, в том, с чего начинала: все мы разные и что тронет до глубины сердца одного, то заставит с недоумением пожать плечами другого. Хотя есть книги, сравнивая свои впечатления от которых, понимаешь: здесь плакали все. Есть мнение, что специальным приемам придавливания коленом читательской слезной железы несложно выучиться. Но если так, отчего плакать заставляют нас совсем немногие книги? Я сейчас не о «слезодавилках», с которыми прямо видишь, как автор манипулирует твоей сентиментальностью, но о вещах по-настоящему трогательных.
Осторожно, далее в тексте есть спойлеры!
Гуттаперчевый мальчик Дмитрий Григорович
Первым, над чем я ревела, был «Гуттаперчевый мальчик» Григоровича . В бумажной обложке, тоненькая, с черно-белыми иллюстрациями, выпущенная «Детгизом» не то в серии «Мои первые книжки», не то «Книга за книгой». Помню, что взяла ее, не ожидая подвоха, советских детей по большей части оберегали от трагичных сторон жизни. Настроилась на историю про необыкновенного циркового мальчика, специально спросила у мамы, что такое «гуттаперчевый», она объяснила, что раньше так называли резину, а значит, мальчик необычайно гибкий. Еще сказала, что книга у меня «тяжелая», удивив, — она была совсем легкой. Читая, сначала немножко (да что там — сильно) завидовала мальчику, чей портрет был на афишах, потом жалела его, у которого, оказывается, была такая непростая жизнь. И внутренне настраивалась, что вот сейчас дети графа уговорят отца забрать мальчика у злого Беккера. И почувствовала себя в конце так, будто меня ударили под дых, уяснив для себя, что значит «тяжелая» книга.
Вторым горьким читательским опытом стала «Русалочка» Ганса Христиана Андерсена . Сказка о милой девочке, которая сначала спасла принца, а потом отказалась ради него от радостей жизни в подводном дворце Морского царя, покинула любимых сестер и отдала голос в обмен на «две неуклюжие подпорки, которые люди называют ногами», да вдобавок обрекла себя на боль при ходьбе, словно идешь по остриям ножей. И как-как-как случилось, что принц принял за свою спасительницу совсем другую девушку, а Русалочка должна была превратиться в пену морскую? Странно, но слезы, которыми обливалась, не помешали мне перечитать эту историю раз сто. В какой-то из них поняв, что героиня не исчезла без следа, а стала дочерью воздуха, что, наверно, круче — ты ведь свободна летать где угодно. То есть утешительный приз Андерсен нам таки оставил.
Русалочка Ганс Христиан Андерсен
Еще одной книгой, чьи страницы заливала слезами, была Г«Хижина дяди Тома» , тот момент, когда умирает ангельски прекрасная девочка, дочь рабовладельца. Не помню сейчас ни имени ее, ни особых заслуг, за которые могла так полюбить, но страницы старой книги до сих пор чуть волнистые от пролившихся на них слез. Зато следующую девочку, чья книжная смерть заставила меня рыдать, помню очень хорошо. Крошка Нелл из «Лавки древностей» Диккенса , которую порочная страсть ее деда к игре лишила крова и отправила скитаться по дорогам. Я так ждала, просто уверена была, что брат старика разыщет их и спасет, и ревела в три ручья, когда Нэлл умерла.
Хижина дяди Тома Гарриет Бичер-Стоу
Лавка древностей Чарльз Диккенс
«Белый Бим, черное ухо» Троепольского . За него я смертельно разобиделась на маму и из-за него же до сих пор избегаю книг, героями которых выступают животные (за исключением Юрия Коваля с его «Картофельной собакой», «Недопеском» и «Пограничным псом Алым»). Дело в том, что после «Рассказов о животных» Сетон-Томпсона, где истории многих персонажей заканчиваются смертью, я брала книги о братьях наших меньших с осторожностью. И, прежде чем читать, спросила маму, как всё закончится. Она — уж и не знаю, почему — ответила, что хорошо. И вот я читала-читала, переживала за Бима, но знала, что в конце они с хозяином встретятся, а потом не просто плакала, но рыдала, размазывая сопли, и выкрикивала маме: «Зачем ты меня обманула? Зачем ты меня обманула!»
Белый Бим черное ухо Гавриил Троепольский
С течением лет мы становимся не такими чувствительными, растрогать нас всё труднее, но у меня есть «плакательная» книга, которую перечитываю раз в несколько лет, и всякий раз не могу сдержать слез. «Маленький принц» Экзюпери . Не знаю, может быть, это только на меня так действует. В одной книге, над которой рыдала уже взрослой, встретила определение «сентиментальный кувшинчик соплей» — так о шедевре французского летчика, который считает долгом инсценировать всякий любительский театр, отзывается девочка Аля в «Герде» Веркина . Хотя я сильно подозреваю, что нелюбовь героини к «Маленькому Принцу» в этом случае постмодернистский стеб, ведь история про собаку по имени Герда — не что иное, как снова разговор о том, что «мы в ответе за тех, кого приручили». И последняя книга, над которой я плакала, навзрыд — тоже веркинская. «Облачный полк» — лучшая современная книга о Великой Отечественной. Если вы читали, то это эпизод, где они находят письма в лесу.
Маленький принц Антуан де Сент-Экзюпери
А какие книги заставили вас плакать? Поделитесь своей историей! Есть среди них что-то из моих или совсем другие?
Текст: автор канала «Читаем с Майей» Майя Ставитская