Так, что Шуруп был измучен и слаб, все его существо требовало возлияний и праздника. На его счастье, вчера была Красная горка, и многие, по заведенной традиции, оставляли спиртное и закуску на могилах усопших. Шуруп изо всех сил спешил на кладбище.
– Это Паша, – коротко представил он Семёну парня в трениках и фуражке. – Паша – дембель. Сёма, даже дембель, бывает, ошибается. Паша ошибся и пытался войти в метро в самый час пик через выход. Его не поняли. Люди бывают часто несправедливы к тем, кто видит мир по-другому. Да, Паша был самую малость пьян, оттого не вежлив. Зачем же сразу вязать парню руки? Может, перед тобой не просто выпивший человек? Может, это будущий Есенин или даже Володя Высоцкий?!
– Народец такой озлобленный пошел, – вмешался в разговор будущий поэт и всенародный любимец. – Я иду, а они прут, никакой культуры. Раша и есть Раша, это вам не Европа, – произнес он и глубокомысленно посмотрел на всех, по-видимому, ожидая восхищения своей мудростью и просвещенностью в этом вопросе. Так и не дождавшись от этих пигмеев поддержки, Паша высморкался на асфальт и, набрав семечек из кармана в горсть, начал сплевывать шелуху себе на тренировочные.
Майский день был прекрасен, пахло сиренью. Впереди, на кладбище, за чугунными решетками их ожидал долгожданный праздник. Они шли по дороге к воротам. Розовый кабриолет с открытым верхом, оглушив всю округу громкой музыкой, чуть не сбив их, промчался, напылил вокруг. Шикарная фифа, будто героиня из голливудского фильма о красивой жизни, такая недоступная для них, гнала по дороге, даже не обратив внимание на шествующую по обочине троицу.
– Вот тварь гулящая! – сказал раздосадованный ее невниманием дембель. – Наверное, не одного олигарха обслужила, чтобы такую тачку заиметь.
– Паша, не психуй. Сейчас тебе будет лучше, чем ей, – успокоил дембеля Шуруп.
Наконец они оказались на территории кладбища.
Кругом росли цветущие деревья. Средь деревьев прятались кресты, могилы, украшенные пластмассовыми цветами, пшено для птиц, конфетки на лавочках и манящие изнуренных друзей пластиковые стаканчики с напитками. Компания шла по дороге. Семен всей своей натурой художника ощущал, как спокойна и торжественна вечность.
Он погрузился в философские размышления, но его быстро вывел из этого состояния голос Шурупа:
– Нет, не умеешь ты все же, Сема, пить. Зачем тебе вообще пить, только зря продукт переводишь. Вот ты, вижу, хочешь спросить, а зачем пью я? А мне весело, Сема. От водки жизнь интересней, дышится по-другому, как в раю. Для меня водка – счастье, а для тебя что? Ты ж с горя пьешь, а не с радости. Не выпьешь – тебе плохо, выпьешь – еще хуже. Бросал бы ты пить, Сема! – сказал Шуруп, весело поглядывая на стаканчик с прозрачной жидкостью, который уже успел подобрать где-то на ходу. Он влил содержимое себе в рот и, чуть поморщившись, положил вдогонку шоколадную конфету.
Семен недобро посмотрел на Шурупа, но ему не хотелось начинать ненужные дебаты, и он пошел дальше, не сказав ни слова.
Однако Шуруп и не думал униматься:
– Вот, посмотри на Пашу. Кажется со стороны, что Паша не так умен и даже, наоборот, очень глуп, – показал он рукой на своего нового товарища, который в это время расхаживал в поисках добычи среди могил где-то в глубине кладбища и потому не мог слышать их.
– Но на самом деле, Сема, он – профессор в этой жизни, и, поверь мне, он еще покажет себя. У него, в отличие от тебя, нет никаких ненужных принципов. И он прав, Сема. Он прав во всем.
Несмотря на то, что Сема много пил и был причислен окружающими к низшим слоям общества, на которых уже поставлен крест, человек он в прошлом был интеллигентный, образованный и хорошо разбирающийся в людях. Он с удивлением посмотрел на Кирюху. Его заключение шло вразрез с тем, что видел в этом парне сам Семен – недалекого дурачка, не отягощенного интеллектом, при этом возомнившим, что он и есть тот самый народ, для которого должно быть всё, но при этом ненавидящий людей вокруг себя, брюзжащий о том, как ему плохо, что он родился здесь, как все ужасно вокруг, и только он понимает «всю глубину падения этой страны». Несмотря на тренировочные с растянутыми коленками и рваную тельняшку, его душа страдала и рвалась туда, на Запад, к пальмам и барам на пляжах, где, как ему казалось, и есть благословенный рай, где не надо работать, а спелые ананасы сами падают в рот. Он знал, когда-нибудь судьба сама его вытолкнет из этой неправильной страны на блаженные острова с мулатками и коктейлями.
– Сема, ты и подумать еще не успеешь, как будут проданы за червонец все твои толстовские идеалы, и этот мерзавец будет танцевать на наших могилах с теми, кто уже у корыта. Вся его священная злоба только о том, что он – еще не они. Выпей, Сема! – подвел итог Шуруп, протягивая синий стаканчик с темной бурдой. Из кустов появился радостный дембель.
– Мужики, гляньте, что у меня есть! – крикнул он, показывая почти полную бутылку водки. Неожиданно прогремел гром, сгустились тучи. Впереди, возле двух свежих могил, стояла женщина средних лет в черном платье и с красным, как кровь, букетом роз. Женщина смотрела прямо перед собой стеклянным взглядом, не обращая внимания на происходящее вокруг.
Оценив обстановку, Шуруп определил для себя эту особу, как вдову, и направился прямо к ней в надежде поживиться чем-то более существенным, чем стаканчик водки. Чувствуя недоброе, Семен попытался воспрепятствовать другу, но был грубо остановлен дембелем и вынужден смириться с происходящим.
– Разве можно было себе даже предположить такое, – неожиданно простонал Шуруп, встав сбоку от вдовы и очень правдиво пустив слезу. Женщина вздрогнула от неожиданности.
– Дожили до таких времён – лучшие уходят. И какие лучшие! – продолжал Кирюха, всхлипывая и вытирая нос рукавом.
Вдова смотрела на него удивленными, широко распахнутыми глазами, находясь в растерянности от неожиданного появления незнакомого плачущего субъекта.
– Позвольте, но я вас в первый раз вижу, – робко начала женщина, – вы разве знали Романа Петровича?
– Мадам, я вас могу уверить, многие люди знали этого человека, я не побоюсь сказать – человечища! – глотал слезы Шуруп.
– Даже трудно себе представить, какого человека мы потеряли. Ведь только он так искренне и просто мог думать о других. Это была глыба, нет, даже, пожалуй, айсберг любви и понимания!
Крайне удивленный взгляд вдовы остановил поток слов Шурупа.
– Да, мадам. Возможно, вы не знали, но он постоянно думал о людях. Ну, ладно, ладно, не смотрите на меня так, сконфузите, допустим, ночью не думал. Ночью у него был семейный отдых, человек имел право расслабиться, – попробовал выкрутиться Шуруп, видя все возрастающее удивление вдовы.
– Вы уверены, что говорите сейчас о Романе Петровиче Плохунове? – наконец спросила женщина.
– Абсолютно. Я допускаю, он был скрытен дома. Деловые люди не всегда бывают открыты даже с близкими людьми. Но его харизма, его высоконравственный склад ума, его постоянная деятельность на благо всех располагали людей к гуманизму и человеколюбию, – продолжал заливаться соловьем Шуруп.
– Конечно, я даже не сомневаюсь, что его деятельность располагала к гуманизму, учитывая то, что он был владельцем скотобойни.
Шуруп нервно закашлял, поняв, в какую лужу сел, но не такой был человек Кирюха, чтобы сразу сдаться.
– Так я и говорю, мадам, эта работа располагала его к гуманизму, пускай и косвенным путем. Ведь какие душевные муки он испытывал от того, что ему приходилось убивать невинных животных! Он страдал всей своей душой, поэтому всегда был готов помочь сирым и убогим, – снова запричитал Шуруп, показывая в сторону дембеля Паши. – Особенно, мадам, он любил помогать тем, кто просил милостыню возле церкви или на кладбище, – последнее слово он выделил особенно, подчеркивая, что было бы неплохо последовать примеру усопшего.
– Ну, спасибо вам, наконец-то вы мне и разъяснили, – нервно иронизировала женщина. – Оказывается, он всегда возвращался домой пьяный не просто так, это он в церкви от душевных мук напивался кагора? Так выходит, по-вашему?
– Мадам, да, он выпивал, но не будьте так строги к несчастному человеку. Зато всю свою душу он вложил в любовь к детям, всю свою энергию он посвятил им, лишь только бы Бог простил его, –уже сильно сомневаясь, тем не менее продолжал играть свою роль плакальщика Кирюха.
– Да, здесь вы попали в точку, детей он действительно любил, поэтому даже слышать не мог детского плача, у него все время от детей болела голова, и называл он их «маленькими мерзавцами». Да и вера его была ужасной – в моем понимании. Раз вы его знали, как вы уверяете, то для вас не секрет, что он погиб, захлебнувшись бычьей кровью во время ритуала сектантов. И вообще, хватит, мне надоели эти разговоры. Я здесь, чтобы выполнить его волю из оставленного им завещания и отдать кое-что его внебрачному ребенку. Перестаньте мне морочить голову и ответьте: это с вами я договаривалась здесь встретиться по телефону? – обратилась она к Шурупу.
– Конечно, мадам, – не задумываясь, согласился Шуруп. – А вот его ребенок, – он показал пальцем на Пашу. – И я прошу вас не обращать внимания на то, что у него слегка глуповатый вид. Дело в том, что его в детстве уронили в кастрюлю с борщом, да, вот такое несчастье, теперь он выглядит несовершенно. А так это был бы вылитый Роман Петрович Плохунов.
– Нет, нет. Его вид меня не смущает. Лицом он сильно смахивает на молодого Плохунова. Смущает другое – должна была прийти девочка. У Роман Петровича была дочка, – продолжала ставить в тупик Кирюху вдова.
Шуруп почувствовал, что снова сел в лужу. Но он не сдавался вообще никогда, даже если оставался последний запал в последней пищали. Шуруп был боец.
– Да неужели, мадам, вы могли подумать, что это чудное создание – мальчик. Я удивлен. Приглядитесь к ней. Да, она много занималась спортом, вы же знаете, как сейчас много все занимаются спортом! Да, слегка переборщила со стероидами. Но это цветущее создание – девушка, юная прекрасная дева!
Женщина посмотрела в сторону «юного создания». Огромная туша в фуражке, рваной тельняшке и грязных тренировочных никак не укладывалась в образ юной леди. Больше всего ее шокировала бутылка водки в волосатой руке.
Заметив это, Шуруп продолжил:
– Мадам. Девочку бросил ее жених. Что вы хотите, она его так любила. Мерзавец обесчестил ее и сбежал. Теперь она запустила себя, не бреется, не следит за собой, пьет антидепрессанты, да и просто пьет, – сказал он, показывая на бутылку водки. – Я думаю, только память об отце сможет помочь вывести ее из этого ужасного состояния. Будьте милосердны к ребенку.
– Удивительно развитый ребенок, особенно учитывая, что ей должно быть только 12 лет. Ну, а вы, должно быть, в таком случае – ее мать, которая должна была прийти вместе с дочерью?
– Мама, я хочу есть, – пролепетала новоиспеченная дочь Роман Петровича, дембель Паша, отомстив за свое новый статус Шурупу.
– Потерпи, дочка. Сейчас я закончу говорить с тетей, и мы пойдем кушать, – сказал Шуруп, лаская взором бутылку водки в руках дембеля.
– Все, довольно, мне надоела вся эта ерунда. Я обещала отдать это его ребенку, и я сделаю это. Раз вы говорите, что это он – его дочка, так пусть так оно и будет. Моя совесть будет чиста, – почти срываясь на крик, произнесла на одном дыхании женщина и добавила таинственным голосом:
– Но если вы возьмете это, а оно на самом деле не должно принадлежать вам, то пеняйте на себя, вам же будет хуже! – Женщина достала из сумочки какой-то предмет.
– Ну же, мадам, не тяните. Посмотрите на несчастное дитя, как оно страдает от нетерпения, – торопил ее Шуруп.
– Я еще раз спрашиваю. Вы и в самом деле хотите, чтобы я вам отдала эту вещь? – тем же странным голосом спросила вдова.
– Мы этого жаждем, – хрипло сказала наследница Роман Петровича Плохунова, протягивая к женщине огромную волосатую лапу.
– Пеняйте на себя, – ответила та, вложив в протянутую лапу старинную драгоценность.
Золотой перстень с кроваво-красным рубином сам вполз в руку дембеля. Они вдвоем с Шурупом смотрели на перстень алчными взглядами, позабыв обо всем, и только голос Семена вывел их из эйфории:
– Перестаньте, да что же вы делаете! Кирюха, верни перстень, это не твоё. Не будь жлобом! – попытался образумить своих собутыльников Семен.
Он видел смеющийся взгляд женщины, которая наблюдала за этой сценой со стороны, ему казалось, это именно тот взгляд, которого ему так не хватало в недописанном портрете. Словно током, ударил его этот взгляд.
– Что? Да пошли вы, алкашня. Не хотите, уговаривать не стану! Я – наследница состояния, мой перстень, а с вами только из жалости делюсь, не хотите – так валите!
Дембель поспешил к выходу с кладбища, стискивая перстень в потной лапе. Шуруп рванул за ним, но был остановлен за рукав Семеном:
– Ну, что, что? Еще ну, давай, блесни цитатами, Цицерон. Вот здесь ты у меня уже, толстовец! – прошипел Шуруп, показывая пальцем на горло.
– Кирюха, ну, ты ведь не жлоб, как этот дуралей Паша. Сам же мне говорил, что он мерзавец. Зачем тебе все это? Опомнись. Плохо это кончится, у ребенка ведь забираешь. Ты ж не такой, как он.
– Сема, да успокойся ты. Все нормально, подумай сам, такая удача только раз бывает. Насладимся, нагуляемся вволю, а потом пусть все горит ясным пламенем. Не наш это недостаток, недостаток денег в наших карманах. Пойдем, друг! – звал его Шуруп.
В шуме усиливающегося ветра Семену послышалась какая-то красивая музыка из прошлого. Шуруп уже бежал, догоняя дембеля. Куда-то вдруг исчезла вдова в черном. Семен остался один посреди кладбища. Резко потемнело, начался дождь.
