Первый полнометражный спин-офф в неоново-кровавой вселенной «Джона Уика» с самого начала выглядел как затея рискованная — одно дело методично расширять мир вокруг невозмутимого Киану Ривза, и совсем другое — пытаться построить самостоятельную историю на концепте, который уже на бумаге отдает вторичностью. «Балерина» должна была доказать жизнеспособность франшизы без её центрального элемента, но в итоге лишь подтвердила, насколько вся эта конструкция держится на одном человеке.
В центре повествования — Ева Маккарро в исполнении Аны де Армас, девушка из того самого белорусского театра-приюта под руководством властной Директора, что уже само по себе должно служить знаком качества в мире наемных убийц. Сюжет предсказуемо и без лишних изысков движется по рельсам кровавой мести за убитую семью, а хореография боев пытается смешать балетную грацию с брутальностью фирменного «ган-фу» — и именно на этом стыке элегантности и переломанных костей фильм спотыкается чаще всего, рискуя показаться неуклюжим.
Главный же сюжет «Балерины» разворачивался не на экране, а за его пределами. Изначальный материал, по многочисленным свидетельствам, оказался настолько неубедительным, что студии пришлось в экстренном порядке вызывать «решалу» — самого Чада Стахелски, который на монтажном столе и во время масштабных досъемок фактически пересобрал картину заново. Это вмешательство чувствуется в каждом кадре: вот рваный, почти хаотичный монтаж и невнятица, наследие первоначальной версии, а вот — идеально выверенный, жестокий и плавный экшен-эпизод, который словно вырезали из основной тетралогии и вклеили сюда, чтобы зритель не заскучал.
Фильм, словно не веря в собственные силы, постоянно опирается на знакомые костыли — вот вам Уинстон с его отеческими наставлениями, вот сам Джон Уик мелькнет в кадре, чтобы одобрительно кивнуть и передать эстафету мщения. Все это работает как надо, вызывая у фанатов нужную реакцию узнавания, но одновременно обнажает главную проблему «Балерины» — она отчаянно боится сделать самостоятельный шаг, существуя лишь как набор оммажей и цитат, а не как цельное произведение.
В итоге мы получили эдакого кинофранкенштейна, сшитого из компромиссов, студийных правок и спасательных операций, который парадоксальным образом пришелся по душе массовому зрителю, изголодавшемуся по чистому, незамутненному действию. Критики разглядели грубые швы на этом балетном платье, но публика с восторгом приняла кровавый танец. Вопрос лишь в том, станет ли такая модель производства — спасение заведомо слабого материала руками одного гения — нормой для вселенной, которая всегда гордилась своим безупречным стилем.