Иллюзия "контроля" рухнула не только с СМС, найденным Лилей. Она начала трещать задолго до этого, в тот момент, когда Катя, бледная и с огромными испуганными глазами, сказала ему: "Максим, я беременна".
Это был не радостный сюрприз, как когда-то с Лилей. Это был удар под дых. Ледяная волна страха накрыла его с головой. "Беременна?!" – его голос прозвучал чужим, сдавленным. Не радость, не нежность – чистый, животный ужас. В голове мгновенно пронеслось: Лиля. Андрей. Работа. Репутация. Скандал. Конец всего.
Катя смотрела на него, ожидая... чего? Поддержки? Радости? Планов? Но в его глазах она прочитала только панику и отторжение. Ее юное лицо исказилось от обиды и страха. "Я не знаю, что делать..." – прошептала она, и в ее голосе дрожали слезы. Она была всего лишь девчонкой, запутавшейся в отношениях с женатым мужчиной, который казался ей таким сильным и надежным. А теперь он смотрел на нее как на проблему.
Рационализация сработала мгновенно. Это была его защита от сокрушительной волны вины и ответственности. Мысли бились, как птицы в клетке:
"Она же совсем ребенок! Не может быть матерью!"
"Это разрушит ее жизнь (и мою!)"
"Она не готова. Я не готов. Это ошибка, несчастный случай..."
"Аборт – единственный разумный выход. Быстро, чисто..."
"Катя, послушай..." – начал он, голос стал гладким, убедительным, каким он бывал на переговорах. – "Ты же понимаешь... Это невозможно. Ты молода, у тебя вся жизнь впереди. Материнство сейчас... это цепь на ноги. А я... Я не могу бросить семью. Андрей... Лиля..." Он даже не упомянул их чувства, их боль. Только свои обязательства и ее "перспективы". Говорил о "правильном решении", о "необходимости", о том, как это "будет лучше для всех". Особенно – для нее. Он давил на ее страх, на неуверенность, на молодость. Он уговаривал ее избавиться от ребенка.
И она, запуганная, чувствуя себя совершенно одной в этом кошмаре, сломленная его "логикой" и собственным отчаянием, – согласилась. Ее тихое "ладно" прозвучало как приговор. Не ребенку – ему самому. В этот момент в его душе поселилось что-то черное и тяжелое, что уже никогда не отпустит.
Он организовал все "чисто". Деньги. Хорошая, анонимная клиника в другом городе, под видом еще одной "срочной командировки". Он сопровождал ее, но это было не поддержкой. Это было надсмотрщиком, следящим за исполнением приговора. Помнил холодные стены клиники, безликий кабинет врача, запах антисептика, который въедался в ноздри. Помнил, как Катя, бледная как мел, сжала его руку перед дверью процедурного кабинета, а он не смог встретиться с ее взглядом. Помнил ее тихий, сдавленный стон оттуда... Или ему это почудилось? Помнил ее пустой, отсутствующий взгляд потом, в такси. Она молчала. Он тоже. Что можно было сказать? "Прости"? Это слово застряло комом в горле, оно было слишком ничтожным, слишком фальшивым перед лицом того, что только что произошло.
Он отвез ее в съемную квартиру (еще одна "инвестиция" в их тайну), оставил денег "на восстановление", сказал что-то невнятное про "позвоню" и сбежал. Сбежал от ее немой боли, от собственной гнусности, от осознания того, что он только что убил своего ребенка. Ради чего? Ради спокойствия? Ради сохранения лживого фасада семьи, который и так уже трещал по швам?
Вернувшись домой, к Лиле, он чувствовал себя прокаженным. Ее обычный вопрос: "Как командировка?" – прозвучал как издевательство. Он бормотал что-то о "тяжелых переговорах", избегая ее взгляда. Каждый ее жест заботы – поставленный ужин, поглаженная рубашка – обжигал его, как раскаленное железо. Он ловил на себе ее внимательный, чуть настороженный взгляд. "Если б она знала... Если б она знала, что я только что..."Мысль не заканчивалась. Стыд и вина были такими всепоглощающими, что физически давили на грудь.
Именно тогда бутылка стала его спутницей. Сначала – "расслабиться после тяжелого дня". Потом – "чтобы уснуть". Потом – просто чтобы заглушить этот навязчивый, проклятый внутренний голос, который шептал: "Детоубийца. Предатель. Лжец." Алкоголь притуплял остроту, создавал мутную завесу между ним и реальностью. Он пил осторожно, стараясь, чтобы Лиля не замечала масштабов. Коньяк в кабинете после работы. Лишняя рюмка за ужином. "Встреча с коллегой", после которой он возвращался с перегаром и стеклянным взглядом.
Вину за аборт он носил в себе как черную, ядовитую опухоль. Она гноилась, отравляя все. Он ненавидел себя. Ненавидел Катю за то, что она напомнила ему о его подлости (он же старался не думать о ней!). Ненавидел Лилю за ее неведение и... за ее прочность, которая теперь казалась ему укором. Алкоголь был ложным убежищем, которое только усугубляло пропасть внутри и отдаляло его от тех, кого он, как ему казалось, пытался "сохранить". Каждый глоток был попыткой утопить призрак того нерожденного ребенка и собственное ничтожество. Но призрак оказался отличным пловцом. Он всплывал снова и снова, особенно по ночам, в промежутках между пьяным забытьем и утренним похмельем. И поле алых маков, символ самой чистой любви его жизни, теперь виделось ему залитым черной, липкой смолой его вины.