Я стоял у окна своей кухни, наблюдая за тем, как внизу, во дворе, копошится Тамара — наша соседка с первого этажа. Она кормила дворовых котов, как делала это каждое утро вот уже лет десять. Старушка выглядела нелепо в своём застиранном пальто с облезлым воротником, шаркая стоптанными калошами по асфальту.
— Опять эта сумасшедшая кошатница, — проворчала моя жена Света, заглянув мне через плечо. — Развела тут питомник. Из-за неё весь двор провоняло кошачьей мочой.
Я промолчал. Что тут скажешь? Тамара действительно была странной. Одинокая пенсионерка, вечно в каком-то рванье, экономящая на всём, чтобы купить корм бродячим животным. Соседи её недолюбливали — кто-то за котов, кто-то за то, что она вечно лезла с непрошеными советами, кто-то просто так, по привычке.
А я… я её побаивался. Не самой Тамары, конечно — что может сделать семидесятилетняя старушка? Я боялся её пронзительного взгляда, который, казалось, видел меня насквозь. Боялся её вопросов о том, почему я не навещаю мать в другом городе. Боялся её укоризненного молчания, когда я проходил мимо, делая вид, что очень спешу.
Однажды, возвращаясь с работы, я застал такую сцену: Тамара сидела на лавочке возле подъезда, а вокруг неё собралась стайка подростков из соседнего дома. Они смеялись, тыкали в неё пальцами, передразнивали её походку.
— Бабка, ты чё, с котами разговариваешь? Совсем крыша поехала? — гоготал самый наглый, парень лет пятнадцати в модной куртке.
Тамара молчала, только крепче прижимала к груди пакет с кормом. В её глазах не было ни страха, ни злости — только какая-то бесконечная усталость.
Я должен был вмешаться. Должен был разогнать этих мелких подонков. Но я прошёл мимо, сделав вид, что разговариваю по телефону. Струсил, как последний трус. А может, просто не хотел связываться — мало ли что эти оболтусы могут выкинуть.
Вечером совесть грызла так, что я не мог заснуть. Света уже сопела рядом, а я всё ворочался, вспоминая Тамарин взгляд — она видела, как я прошёл мимо. Конечно, видела.
На следующее утро я встретил её в подъезде. Она несла тяжёлые сумки из магазина — как всегда, корм для котов занимал больше места, чем её собственная еда.
— Давайте помогу, — буркнул я, не глядя ей в глаза.
— Не надо, — она покачала головой. — Я привыкла сама.
И пошла дальше, медленно поднимаясь по ступенькам. А я остался стоять, чувствуя себя ещё большим ничтожеством, чем вчера.
Так продолжалось годами. Тамара кормила котов, соседи её недолюбливали, я делал вид, что меня это не касается. Иногда она болела — тогда коты сидели у её двери и жалобно мяукали. Кто-то из жильцов даже жаловался в ЖЭК, требуя «принять меры». Меры, конечно, никто не принимал — что можно сделать с упрямой старухой, которая тратит свою пенсию на бродячих животных?
А потом случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Как-то утром я не увидел Тамару во дворе. И на следующее утро тоже. Коты сидели у подъезда, тоскливо глядя на дверь.
— Наконец-то, — сказала Света за завтраком. — Может, в больницу положили. Или к родственникам уехала. Хоть двор проветрится.
Но что-то внутри меня тревожно сжалось. После работы я всё-таки решился и постучал в её дверь. Никто не ответил. Постучал громче — тишина.
Вызвали участкового. Вскрыли дверь.
Тамара лежала на полу в прихожей. Врач сказал, что инсульт случился дня три назад. Она пыталась доползти до двери — наверное, хотела покормить своих котов. Так и умерла, не доползя каких-то полметра.
На похороны пришло человек десять — в основном социальные работники да пара старушек из соседнего подъезда. Я тоже пришёл. Стоял в стороне, не зная, куда деть глаза. Священник бубнил заученные слова, дождь моросил, превращая землю в грязь.
А потом начали разбирать её квартиру. Родственников не нашлось, имущество описывали для передачи государству. Я вызвался помочь — не знаю зачем, наверное, совесть замучила окончательно.
Квартира оказалась крошечной, но идеально чистой. На стенах — пожелтевшие фотографии: молодая Тамара в белом халате (она, оказывается, была врачом), Тамара с мужем в военной форме, Тамара с маленьким сыном на руках. Муж погиб в Афганистане, сын умер от лейкемии в десять лет. Она осталась одна.
В ящике стола мы нашли толстую тетрадь. Дневник. Я не должен был читать, но не удержался. Открыл наугад:
«15 марта. Рыжий кот поправляется. Гной из раны больше не идёт. Завтра снова к ветеринару, обещал посмотреть бесплатно. Хороший человек, дай Бог ему здоровья. На лекарства потратила половину пенсии, но ничего, проживу на гречке. Главное — Рыжик будет здоров.»
«7 апреля. Сегодня соседка Света опять ругалась. Говорит, из-за меня весь двор провонял. Может, она и права. Но кто же их покормит, если не я? У них ведь никого нет, как и у меня.»
«23 мая. Видела, как мальчишки мучают котёнка. Отобрала. Они смеялись, обзывали сумасшедшей. Наверное, так и есть. Нормальные люди не тратят последние деньги на бродячих животных. Но я уже давно не нормальная — с тех пор, как осталась одна.»
Я перелистнул дальше. И наткнулся на запись, от которой кровь застыла в жилах:
«2 сентября. Сегодня видела, как те хулиганы опять издевались надо мной. Андрей (сосед с третьего этажа) проходил мимо. Видел всё, но не вмешался. Я не обижаюсь. У него семья, работа, своя жизнь. Зачем ему связываться с чужими проблемами? Просто иногда так хочется, чтобы кто-то… Ладно, что уж теперь. Пойду покормлю моих хвостатых. Они хоть рады мне.»
Дальше я читать не смог. Отложил тетрадь, вышел на балкон. Закурил, хотя бросил пять лет назад.
А потом нашли ещё кое-что. В старом чемодане под кроватью лежали документы. Завещание. Тамара оставляла свою квартиру городскому приюту для животных. И ещё — банковская книжка. Там было почти двести тысяч рублей. Она копила годами, откладывая с пенсии, экономя на всём. В завещании было написано: «На строительство вольеров и лечение больных животных».
Но самое потрясающее нашлось в самом конце. Конверт с надписью «Вскрыть после моей смерти». Внутри — список. Длинный список имён и адресов. Напротив каждого имени — сумма и пометка: «помогла с лекарствами», «оплатила операцию внуку», «дала на похороны мужа», «купила учебники детям».
Я узнавал эти имена. Это всё были наши соседи. Те самые, которые называли её сумасшедшей кошатницей. Те, кто брезгливо отворачивался при встрече. Она помогала им тайно, через третьих лиц, анонимно. Помогала тем, кто её презирал.
В конце списка было и моё имя. Напротив стояло: «Андрей Николаевич, кв. 45. Мать в Воронеже, болеет. Отправляла деньги на лекарства через социальную службу. Не знает.»
Я сполз по стене на пол. Моя мать действительно болела два года назад. Нужна была дорогая операция. Я собирал деньги, занимал, но не хватало. И вдруг социальный работник сказала, что нашёлся благотворитель, который доплатит недостающую сумму. Анонимно. Мы так и не узнали, кто это был.
А это была она. Тамара. Та самая сумасшедшая кошатница, мимо которой я трусливо проходил, когда её обижали подростки.
Вечером я рассказал всё Свете. Она долго молчала, потом тихо заплакала.
— Господи, а мы… а я… Как же так?
На следующий день весь дом узнал правду. Кто-то плакал, кто-то не верил, кто-то оправдывался. Но что толку? Тамары больше не было.
Коты всё ещё приходят к её двери. Теперь их кормим мы — жильцы дома. Составили график, скидываемся на корм. Рыжий кот — тот самый, которого она выходила — иногда ложится на коврик у её двери и лежит часами, будто ждёт.
А я… я теперь каждое утро стою у окна и смотрю во двор. Вижу, как соседи выносят миски с кормом. Вижу, как они неумело зовут котов, пытаясь повторить Тамарину интонацию. Вижу, как они стыдливо отводят глаза друг от друга, вспоминая, как травили ту, которая тайно им помогала.
На могиле Тамары теперь всегда свежие цветы. И маленькая табличка, которую мы поставили на собранные деньги: «Человеку с большим сердцем от благодарных соседей». Поздно, конечно. Чертовски поздно. Но хоть так.
А в её дневнике я нашёл ещё одну запись, последнюю:
«Я не святая. Просто когда теряешь всех, кого любишь, понимаешь — любовь никуда не девается. Она остаётся внутри, распирает грудь, требует выхода. И ты отдаёшь её тем, кто рядом. Неважно, любят ли они тебя в ответ. Важно, что ты всё ещё можешь любить. Значит, ты всё ещё живой.»
Теперь, когда я вижу одиноких стариков, кормящих голубей или бродячих собак, я останавливаюсь. Спрашиваю, не нужна ли помощь. Иногда они смотрят на меня с подозрением — мол, что надо этому молодому? Но я упорно предлагаю донести сумки, помочь с покупкой корма.
Это не искупление. Какое там искупление — Тамару уже не вернёшь. Это просто… попытка стать человеком. Таким, каким была она.
А коты до сих пор приходят к её двери. И будут приходить, пока помнят. У них, в отличие от нас, людей, память не такая избирательная.
И добро не забывается.
Даже если о нём узнают слишком поздно.