Елизавета Ивановна Рыжова вот уже двадцать лет работала учителем физкультуры в самой обычной школе города N. Она хранила два секрета. О первом знала вся школа — необъяснимый дар петь густым баритоном песни под гитару. На неискушённых зрителей это производило громоподобное впечатление. Невысокого роста, с округлыми крепкими формами опытной физкультурницы, в модных дымчатых очках, Елизавета Ивановна брала гитару, женственно устраивала её у себя на ляжке, поглаживала корпус, тихонько откашливалась, замирала, давала три вступительных блатных и запевала:
— Извозчик, отвези меня, родной.
Я как ветерок сегодня вольный.
Пусть стучат копыта дробью по мостовой,
Не хлещи коня, ему же больно…
По спортзалу прокатывалось дружное «Аах!», старшеклассники высокомерно поглядывали на тех, кто слышал Елизавету Ивановну впервые, и снисходительно улыбались: наша даёт!
Рыжова уже давно смирилась, что её уроки — не самые важные, а спортзал — общее место для гуляний, после которых на оберегаемых полах (в зал только со светлой подошвой!) оставались чёрные полосы и следы от каблуков. Смирилась она также и с тем, что её номер неизменно собирал всю школу. Отказаться было нельзя.
Елизавета Ивановна очень любила петь, но, зная о своём первом секрете, никогда среди чужих не пела. Лет семь назад, в августе, когда мыла драгоценный пол в спортзале и была уверена, что одна, стала мычать своего «Извозчика». Закрытый звук давал физическое ощущение колокольного гудения с волнообразным вибрато. Лиза наслаждалась. Ей казалось, что она сама легко поднимается на этих толстеньких звуках в начале музыкальной фразы и плавно скатывается в дрожащее пиано в конце. Как долго простоял директор с отвисшей челюстью, Рыжова не знала: она просто решила сменить воду после вымытой длиннющей исходной линии и лишь потому повернулась.
— Ну-у, Елизавета Ивановна, — протянул, улыбаясь и растопыривая руки, Вилорий Михайлович. — Удивила.
Виля — как называли его в школе за глаза — был последним, кому Рыжова могла доверить свою певческую тайну, но делать было нечего.
Обычный голос Елизаветы Ивановны звучал нежно и временами звонко. Акустика в зале — всегда на высоте, так что кричать не приходилось. Но это всегда был женский голос. Что происходило с горлом, когда связки складывались особым образом для пения, никто не знал — ни родители, ни врачи. Феномен. Кто-то, например, художественно свистит или шпаги глотает. А она поёт мужским голосом.
Вилорий Михайлович счёл, что Рыжова — просто талантливый пародист. Поют же мужчины женскими голосами, он по телевизору видел и не раз, вот Галкин, например. Елизавета Ивановна тут же быстро согласилась — да, дескать, ради смеха. И даже улыбнулась для убедительности.
Женщина быстро смекнула, что пародистка — лучше, чем правда, и теперь уже не скроешь.
Августовский педсовет прошёл как всегда бурно: радовались встрече, ругались из-за расписания, даже выпили немного. Сняли со стены гитару. Виля вдруг вспомнил о таланте Рыжовой:
— Наша Елизавета Ивановна того! Ого! Пусть споёт!
Виля радостно тыкал в неё пальцем, но Лиза не обижалась. Директор был невысокий человек, круглый, ладный со всех сторон, с остатками рыжих-прерыжих волос и светлыми, до прозрачности, зелёными глазами. Он вёл историю в пятых классах, вникал во все дела, любил исправлять речевые ошибки, но филологи ему не спускали: возвращали на исходную. Жизнь коллективу спасали его добрый нрав и отходчивость.
Городское начальство его любило: Виля был непревзойдённый организатор. Турслёты, эстафеты, парады, конкурсы строя — в этой стихии он был свой. С матюгальником у рта он носился среди детей, разрезая корпусом людские волны и выкрикивая нелепые команды. Дети его понимали и послушно строились, затихали.
И Елизавета Ивановна послушалась. Взяла гитару, улыбнулась и сказала:
— Коллеги, предупреждаю: это шутка.
И запела.
Мохнатый шмель — на душистый хмель,
Цапля серая — в камыши,
А цыганская дочь — за любимым в ночь
По родству бродяжьей души.
Рыжова старалась вовсю — играла лицом, плечами, поднимала брови, она понимала, что сейчас всё решится: поверят ли они ей?
Коллеги смеялись и хлопали, переглядывались и снова смеялись, но больше всех был рад директор. Ещё бы! Не физрук, а клад!
Они поверили. День учителя уже нельзя было представить без Елизаветы Ивановны и её баритона. И Новый год. И февраль, и март, и май. Конечно, дети узнали об этом мгновенно. И тоже поверили в выдающийся дар пародиста. Никто, правда, не догадался, что диапазон пародиста очень уж узкий — один голос, просто другой.
Она никогда не пела больше двух песен за вечер, говорила, что адски болит горло, поэтому нельзя нагружать связки. К её связкам Вилорий Михайлович относился как к святыне — берёг.
Елизавета Ивановна видела в своём голосе Другого — обращалась к нему во внутренней речи, советовалась что ли. Голос отвечал изумительными строчками советских шлягеров и розенбаумовских откровений. Рыжова любила свой голос. До подростковой ломки голос вёл себя, как девушка в церковном хоре, — чисто, прямо и светло выводил любую руладу. Но в седьмом классе у голоса стало меняться настроение и к 1 сентября изменилось совсем. Баритон. Мягкий, тягучий, густой.
Конечно, для этого были предпосылки. И это был второй — а на деле главный — секрет. Дело в том, что Елизавета Ивановна Рыжова, в девичестве Голубкина, родилась с небольшим отличием, совсем не свойственным её полу. У девочки были усы. Не еле видный младенческий пушок или едва заметные усики, а настоящие мужские усы — жёсткие, как седая щёточка. Весь роддом ахнул, мама потеряла сознание, отец не мог в это поверить — он усов отродясь не носил.
Поначалу думали, что усы выпадут сами через какое-то время, но не тут-то было. Усы прекрасно себя чувствовали на крошечном лице Лизы. И тогда стали эти усы удалять кремом для депиляции. Мама очень переживала: химия и всё такое, но не могла долго выносить вида собственной дочери при кормлении — у Лизы был хороший аппетит, и усы вздрагивали и шевелились при каждом причмокивании. Поэтому крем спас всю семью от истерик и развода. А разбежавшаяся по округе весть о девочке с усами быстро сошла на нет: люди посчитали её плодом роддомовского фольклора.
Когда Лизе исполнилось 10 лет, мама повела её на электроэпиляцию. И наступил ад — было больно, усы покидали своё место с упрямством и раздражением — кожа краснела. Со временем усы стали тоньше, светлее, а затем и вовсе исчезли. Но появился голос. Елизавета Ивановна смирилась. У каждого из нас в жизни обязательно есть какой-нибудь секрет.
Время в школе несётся стремительно: вот только первое сентября отзвенело, а уже надо петь на новогоднем утреннике. Елизавета Ивановна особо не подбирала репертуар, исполняла то, что любила сама. Её музыкальный вкус сформировал сам голос — те песни, которые ему не нравились, он просто не пел: Лиза открывала рот, а звука не было.
Во время новогодних представлений артисты занимали её тренерскую, и Рыжова ходила как неприкаянная. Как всякий сосредоточенный на своём деле человек, она не любила вмешательств в свою устоявшуюся жизнь. Потому нервничала, мечтала поскорее выступить и уйти. Сегодня она решила исполнить «Утиную охоту» Розенбаума.
***
А в это время где-то совсем рядом умирал добрый человек. Умирал рано, уходил, буквально отдирая себя от родной жены и сыновей, не успев обнять друзей и выпить рюмку. У него был мягкий густой баритон, а ещё усы, по виду похожие на седую щёточку.
Он сражался за каждый вдох: отяжелевшие лёгкие едва справлялись, с тонким свистом воздух входил и выходил из его тела — за него уже давно дышала машина. Он бредил и видел яркие сны.
Сейчас вот нашёл себя поющим в школьном спортзале, украшенном к Новому году. Странный сон. После окончания школы он ни разу в школе не был, а тут выступление. Чувствовал себя крайне некомфортно: очень стеснялся, чего за собой никогда не замечал. Вообще-то петь на публике он любил. Любые посиделки — и он тут как тут со своей гитарой.
Хотел было огладить усы, но рука скользнула по гладкому лицу и вдобавок мазнула помаду. Да, рука была женская — аккуратная ручка с длинными пальчиками и овальными розовыми ноготками. Что за чертовщина!
Наскоро стерев помаду тыльной стороной руки, он подхватил:
Как когда-то за лисой гонялся быстрый кречет,
Так и ныне он свою добычу сторожит…
Не прощайтесь… Говорю я вам: «До скорой встречи!
Всё вернётся, а вернётся — значит, будем жить!»
Голос затих. Спортзал взорвался аплодисментами. Дети и взрослые хлопали, смеялись и радостно переглядывались. Кто-то принялся свистеть, учительница музыки закричала: «Браво!». Елизавета Ивановна неловко поклонилась и поспешила сойти с импровизированной сцены.
В тренерской толпились артисты. Она убрала гитару в чехол, попросила тоненькую высокую Снегурочку положить инструмент на шкаф и вышла.
Ей пришлось идти через весь зал, уже усыпанный мишурой и конфетти, мимо наряженных школьников и учителей. Коллеги то и дело её останавливали, хвалили исполнение и благодарили за песню, а подростки молча смотрели с восхищением и надеждой. Елизавета Ивановна знала, что дети интуитивно понимают, что она не такая, как все остальные взрослые. И эта тайна их нисколько не пугает, напротив, учеников тянет к ней. Рядом с учительницей физкультуры подростки становились смирными. Сумятица, вздор, желание привлечь к себе внимание — вся эта трескотня куда-то улетучивалась, напряжение в лице исчезало, дети дышали ровнее. Некоторые впечатлительные натуры утверждали, что возле Елизаветы Ивановны даже воздух был теплее, словно она излучала свет и спокойствие.
Лиза шла в учительскую, где, как она знала, уже был накрыт стол и точно никого не было. Сегодня что-то изменилось, когда она пела. Она почувствовала, как голос на долю секунды осёкся и заметался в голове: что происходит? Где я? Лиза впервые так ясно почувствовала, будто голос ей не принадлежит и попал к ней по ошибке. Что это голос вполне реального человека, просто заблудившийся в ней. Нет, конечно, она и раньше понимала, что она не управляет голосом, когда поёт, это отдельная сущность, её дар и тайна, божественное чудо само по себе. Но сегодня она отчётливо поняла, что её голос принадлежит какому-то конкретному человеку. Она слышала его в своей голове! Всего лишь краткий миг, но они были вместе!
Учительская состояла из нескольких комнат анфиладного типа. Первая комната всегда была открыта на случай, если в кабинетах закончился мел или маркеры для доски, срочно нужен был дежурный ноутбук или запасной ключ от кабинета. Дети в учительскую не заходили, так уж издавна повелось. Вторая комната запиралась на ключ. Именно там устраивали чаепития, праздновали юбилеи, сражались на педсоветах. В третьей комнате, куда можно было попасть только из второй, обитали четыре завуча — каждая за своим столом.
Лиза открыла третий ящик стола — ключа не было. Видимо, кто-то автоматически, заперев дверь, унёс его с собой. И эта неудача так расстроила её, что она расплакалась. Несчастный ключ вряд ли был причиной её слёз. Она плакала из-за страха неопределённости: голос был с ней с детства, она любила его, а теперь кажется, жизнь изменится. Сладко поплакав, Лиза принялась утешать себя: мол, померещилось, всё хорошо. Вот сейчас попробую запеть:
Земля в иллюминаторе,
Земля в иллюминаторе,
Земля в иллюминаторе видна…
Голос встрепенулся, зазвучал сначала робко, а потом, всё набирая силу и красоту, полетел полным, круглым звуком, тёплым мужским баритоном обволакивал, баюкал, возносил и бережно опускал на землю. Голос был прежний — магический, чужой, но всё-таки свой.
— Что происходит вообще? — вдруг услышала у себя в голове Елизавета Ивановна. — Где я?
Лиза тут же замолчала.
— Кто вы? — наконец спросила она у Голоса.
— В смысле «кто я»? Иван Иванович Голубкин. А вы кто? И почему я сам на себя не похож?
Елизавета Ивановна принялась ему рассказывать, что мужской голос у неё пробуждается только, когда она поёт. И так было всегда — точнее, с 11-12 лет.
— Я чувствовала, что вы попали ко мне по ошибке, но за эти годы я к вам привыкла и уже давно считаю Голос частью себя, — Лиза почему-то принялась оправдываться и обо всём подробно рассказывать, однако говорить про усы постеснялась.
«Может, я сошла с ума? — размышляла она. — С кем я говорю?»
Но она чувствовала в этом раздвоении справедливую правду, хотя в мистику Лиза не верила.
— Вы со мной говорите, — ответил Голубкин.
Оказывается, внутренний голос Елизаветы Ивановны для Голоса вовсе не был тайным. Голубкин отзывался так, словно их беседа продолжалась.
— Последнее, что я помню, это как попал в больницу с воспалением лёгких. Время от времени я проваливался в дремоту — ну, знаете, под утро бывает такое сумеречное состояние: вроде спишь, а вроде и нет, можешь даже начать думать о чём-то своём во сне. Такое вязкое состояние. Просыпаешься потом разбитый, уставший.
— Очень хорошо вас понимаю, — подхватила Лиза. — С детства страдаю такой бессонницей: и встать не могу, и спать не могу.
— Знаете, а я петь очень люблю, — перебил её Голубкин. — И никогда не было, чтобы голос меня подвёл или я почувствовал что-то неладное.
— А-а, вот вы где, Елизавета Ивановна, — в учительскую ворвался Вилорий Михайлович. — А я вас повсюду ищу. Сейчас хоровод закончится, и надо будет спортзал убрать. Без вас никак. А вы чего тут одна? Почему не за столом? Чаю бы хоть выпили…
Елизавета Ивановна смущённо улыбнулась и, ничего не ответив, слегка коснулась горла.
— Ладно-ладно, отдыхайте, — замахал руками Виля. — Сами уберём, а что не уберём, то уж завтра.
— Вилорий Михайлович, — окликнула Лиза почти убежавшего директора. — У вас случайно ключа от второй комнаты нет? Вы правы, мне бы горячий час сейчас…
— Конечно-конечно, — на ходу вытаскивая из кармана внушительную связку ключей, вернулся Виля. — Отдыхайте.
Елизавета Ивановна была очень ему благодарна: суетливый, добрый человек, он всегда был ласков с ней и всё же немного её боялся. Как дети, он чувствовал особую природу её дарования, но остановиться и подумать об этом как следует не мог: некогда! Вот и сейчас: едва открылась дверь во вторую комнату, как директор уже исчез.
Елизавета Ивановна включила чайник, и он тут же уютно зашелестел. Она оглядела стол: коллеги постарались на славу! Помимо привычных салатов стол украшали крошечные канапе: на хрустящем багете выстроились половинки помидоров черри, белел выеденными боками маасдам, яркая зелень салатного листа и розовый язычок сёмги служили навершием. На всех ярусах этажерки золотился виноград, горы мандаринов в разных местах стола угрожали обрушиться на тарелки с мясными и рыбными нарезками. Здесь Новый год ждали.
Есть не хотелось, но свежезаваренный чай она бы выпила.
— Это же Сашка Кузнецов! — раздался вдруг Голос в её голове. — Наш профсоюзный работник!
— Вы уверены? Вообще-то это директор нашей школы — Вилорий Михайлович Зиновьев. Неужели настолько похож?
— Не просто похож, это именно он!.. Что же это получается, у нас с вами разные реальности, которые развиваются параллельно? Очень странно!
Лиза крепко задумалась.
— Знаете, я, кажется, начинаю понимать. Я только недавно узнала, что мама ждала близнецов, а появилась только я. У меня был брат, который родился мёртвым. Может, вы и есть мой брат? И вы вовсе не умерли, просто живёте в другом мире. Да, и папу моего зовут Иван Голубкин.
Голос молчал. Лиза ждала. Она знала, что Иван Иванович слышит её мысленный вопрос: почему ты молчишь? отвечай! Её версия происходящего была настолько невероятной, сладкой, примиряющей, что она одновременно и ждала его ответа, и страшилась его.
Она заварила чай с душицей, достала из холодильника молоко. Налила себе большую чашку чая, уютно устроилась в старом кресле и принялась ждать.
Но Иван Иванович ничего ей не ответил. Лиза постепенно успокаивалась, дыхание стало ровнее, она погружалась в сон.
Она увидела брата так явственно, словно он стоял рядом. Он был среднего роста, носил очки и усы щёточкой. Сходство с Лизой было поразительным: тот же насмешливый взгляд серых глаз, русые волосы, круглое лицо, губы с чётко очерченным контуром. Она хотела позвать его, сказать, что наконец-то поняла, кто настоящий хозяин её Голоса, что навсегда отказывается от пения, лишь бы брат был жив и был рядом. Но Иван Иванович отрицательно покачал головой и призывно махнул рукой вдаль: мол, пойдём со мной.
Едва она сделала шаг, как её грудь пронзила чудовищная боль, тело выгнулось, словно под ударом электрического тока, и Лиза очнулась.
Грудь болела. Безотчётно она расстегнула пуговицы на блузке и увидела белый, давно зарубцевавшийся шрам средних размеров. Странное дело, у Лизы до этого момента никогда не было шрамов на груди. Этот рубец выглядел так, словно рана была нанесена много лет назад. Елизавета Ивановна поняла, что Ване, должно быть, провели операцию. Жив ли он, гадала она.
Надо запеть!
…Перестаньте, черти,
клясться на крови...
Не везёт мне в смерти,
повезёт в любви.
Голоса не было. Нет, голос, конечно, был — обычный женский голос, очень даже приятное контральто, но Голоса не было.
— Жив! — заплакала Лиза.
Она посидела ещё какое-то время. Потом резко вскочила, сполоснула чашку в раковине за шкафом и вышла из учительской.
Весёлыми маленькими группами дети выбегали из спортзала, кто-то обязательно останавливался в дверях, увлёкшись разговором, человеческая волна замирала, набирала массу и выплёскивалась в коридор. Учителя старались собрать своих учеников и увести в классы, чтобы уже, наконец, отпустить всех домой.
Лиза зашла в тренерскую. Не обращая внимания на суету вокруг, взяла сапоги и верхнюю одежду, зашла за шкаф, чтобы переодеться. Она хотела хорошенько пройтись и всё обдумать.
Прощаясь на ходу, Елизавета Ивановна быстро продвигалась к дверям. После шумного вечера тишина была целительной.
Лиза быстро шагала по заснеженной дорожке, с удовольствием вдыхая чистый морозный воздух. Движение всегда её успокаивало. Она тут же решила, что всё расскажет своему мужу Жене. А родителям? Можно ли рассказать маме с папой? Лиза никогда не чувствовала их тоски или горя, это была счастливая семья, где каждый был связан с другим миллионами событий, мама даже вела общий дневник семьи, куда записывала смешные истории, особые словечки и прозвища, которые они придумывали друг другу. Когда Лиза подросла, она сама не раз вписывала очередную смешинку. «Мама читала: «Смеркалось». А я говорю: не смеркалось, а высморкалась».
«Как им рассказать о Ване? И смогу ли я снова когда-нибудь с ним поговорить или увидеть его?»
Завибрировал телефон. Сообщение от Жени: «Я у твоих. Приходи сразу сюда, как закончишь».
Лиза улыбнулась. Конечно, она расскажет. И споёт для убедительности. Она почувствовала, как стало тепло от этой мысли. В голове прозвучал Голос:
— У меня всё хорошо. Родителям привет. Пока, сестрёнка.
Автор: Гузель Ситдикова
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8831-po-rodstvu-dushi.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: