17.06.2025
От автора канала: рассказ о работе экспертным консультантом для Северо-Западной дирекции Управления делами Президента РФ при организации архитектурного конкурса на комплекс зданий Верховного и Высшего арбитражного судов в Санкт-Петербурге в 2012-2014 годах. Текст был написан в 2016 году для включения в презентационный альбом победителя конкурса архитектора Максима Борисовича Атаянца (выпуск альбома не состоялся). В 2021 году текст был отредактирован, и сейчас новая редакция для канала Expert-1960.
Как быстро летит время…
●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●●
До описываемых событий бывшим Ватным островом (сейчас это не остров) я занимался дважды. В 2004 году консультировал разработчиков охранных зон по вопросу градостроительной ценности территории. Занявшись этой темой, я обратил внимание на вид Князь-Владимирского собора с Дворцового моста и Дворцовой набережной. В книгах по истории Петербурга нашлись старые фотографии, картины и рисунки, подтверждающие значимость вида. Я составил записку с предложением сделать этот вид охраняемым. Во внимание её не приняли.
В 2008 году начался вывод Государственного института прикладной химии (ГИПХ) с территории Ватного острова. Меня пригласили осмотреть корпус исторических винных складов на предмет историко-культурной экспертизы. Главной проблемой оказалось загрязнение почвы сливами экспериментального ракетного топлива. Возник вопрос: сколько стен корпуса сохранять? Если сохранить лицевую и две боковые стены, а дворовую разобрать, то в периметр здания можно завести технику, которая и выберет загрязненный грунт. А если оставить все стены, то это невозможно. Я сходил на консультацию в комитет по охране памятников, где было сказано – охранять всё. Экспертиза не состоялась.
В 2009 году стартовал проект «Набережной Европы» - жилой комплекс и Театр танца Бориса Эйфмана. Кирпичный корпус бывших винных складов исключили из списка «выявленных объектов культурного наследия» и пустили под бульдозер. Что тут скажешь… Был такой стиль работы: сначала установить сверхжёсткую охранную схему, заблокировав все возможности реконструкции здания, а потом отказаться от него вообще.
После подведения итогов первого архитектурного конкурса (речь пока не о нем) чертежи и макеты выставили в Зале инвестиционных проектов. Поскольку я работал в том же здании на Зодчего Росси, то, конечно, сходил и посмотрел. Что сказать...В общем, я такое видел не в первый раз. А примерно в пятый. Первый раз был в Академии Художеств, где выставили конкурсные проекты небоскребов «Газпром-Сити». Это вообще без комментариев. Потом пошло: на Новую Голландию, на вторую сцену Мариинки, на «Газпром-арену», на терминал в Пулково, на памятник Джамбулу в переулке Джамбула… Содержательно конкурс на «Набережную Европы» ничем не отличался от прочих. Но для меня он зафиксировал уровень, с которого началось осознание ситуации. Если кому-то не понравится представленный далее проект архитектора Атаянца, можно ознакомиться с тем, что предлагалось ранее. И предлагалось всерьёз! Уважаемые люди обсуждали эти варианты для самого центра Санкт-Петербурга, сравнивали их по каким-то своим критериям. Согласно которым «чурочки, сложенные пирамидкой» оказались лучше, чем «кубик и полцилиндра», но хуже, чем «летающая тарелка». На фоне Ринальди, Трезини и Тома-де-Томона.
Победивший проект «Евгений Герасимов и партнеры; НПС Чобан, Босс, планировочное сообщество МБХ» по сравнению с остальными выглядел почти респектабельно: равновысокие корпуса, каменная облицовка, пилястры. Что называется, для солидных господ. Спустя недолгое время появился и Дворец танца. Его фасады плавно изгибались, были белого цвета и в мелкую дырочку. Дворец вставили в «Чобан-Герасимов», ничего там больше не меняя.
Так или иначе, будущее строительство я считал делом решённым, поэтому спокойно врисовывал «Европу» в проверочные перспективы, сделанные для других объектов. Лучше она от этого не становилась. С видом на Князь-Владимирский собор дело обстояло совсем никак, разве что верх колокольни слегка проглядывал. И это заметили внимательные люди. По ТВ-100 выступил градостроитель и градозащитник Павел Никонов (мой давний знакомый еще с 1980-х годов), показывая, как будут выглядеть корпуса высотой 28 метров у Биржевого моста. Картина получалась страшненькая.
В конце 2012 года поползли слухи о том, что «Набережной Европы» не будет, а будет, так сказать, «Набережная Фемиды». Территорию отдадут Верховному суду, который переведут из Москвы. Что ж, одна мифологическая барышня не хуже другой - в том смысле, что «европа» у нас примерно такая же, как «фемида», только удачнее кое с чем рифмуется, что отметил ещё Козьма Прутков. Шутить-то мы шутили, но меру уже знали. «Zeitgeist» менялся, карнизы подравнивались...
---
По словам министра финансов Российской империи Его Сиятельства графа Буркхарда Христофора (Христофора Антоновича) Миниха, Россия управляется непосредственно Господом Богом. Иначе непонятно, как она вообще существует. На земле Господа замещает Президент. У Президента много дел, поэтому имеется Управление делами. Помимо дел Президента, оно занимается хозяйственными вопросами других органов высшей власти. В этом Управление делами примерно соответствует Министерству Императорского двора, и эта преемственность составляет часть внутренней культуры этого ведомства – там издаются разные мемориальные альбомы и прочее. Что довольно интересно. В разных концах страны открыты региональные Дирекции Управления, в том числе в Петербурге работает Северо-Западная. В этой Дирекции есть Отдел подготовки строительства, начальником которого в то время работал Д.В.Ульянов. По своим обязанностям Даниил Валентинович курировал нашу экспертную работу, если она выполнялась для его ведомства. А поработали мы неплохо: провели историко-культурные экспертизы объектов, которыми занималась Дирекция: Дома ветеранов сцены на Петровском острове, Дворца конгрессов в Стрельне, Фёдоровского городка в Царском селе, церкви Сергия Радонежского там же, Ново-Казённой гостиницы в Ессентуках. После многих лет сотрудничества с Даниилом Валентиновичем мы стали единомышленниками и, не побоюсь этого слова, друзьями. В здании на Зодчего Росси он бывал довольно часто, и, завершив дела, заходил к нам в гости попить чайку и поделиться новостями. Где-то в начале 2013 года он по обыкновению заглянул в наш маленький офис и между делом сообщил интересные вещи. Первое – про переезд в Петербург Верховного суда, причем, организовывать этот переезд должно было Управление делами и в первую очередь Северо-западная дирекция. При этом были названы сроки и дедлайны. Второе – о том, что в Москве проведен закрытый архитектурный конкурс на «Комплекс зданий Верховного и Высшего арбитражного судов и Судебного департамента» на Ватном острове. Провело его тоже Управление делами. Состав конкурсантов оказался примерно таким же, что и на конкурсе «Набережной Европы». И ни один из проектов не устроил руководство Управления и лично его директора Владимира Игоревича Кожина. «Не устроил» это мягко говоря. Поэтому был назначен новый тур. Третья новость была сформулирована не столь отчетливо, как первые две, Даниил Валентинович даже слегка замялся, что для него не свойственно. Но я понял – московские начальники опасаются местных «градозащитников».
Надо сказать, опасались они не зря. По внешней форме петербургское «градозащитное» движение было политизированным балаганом. По сути же … скажем так, инструментом. И неприятности могло доставить серьёзные. Отмена по суду строительства небоскреба «Охта-центра», заметно отрезвившая начальство, стала самым резонансным случаем, но не единственным. Лишь накануне городские власти под давлением уличных пикетов отменили передачу 31-й поликлиники для нужд Конституционного Суда, обеспечением которого занималось как раз Управделами. Не помню, какие там были претензии, да это и не важно, поскольку градозащитники руководствовались троцкистской максимой: «Процесс – всё, результат – ничто», иначе говоря, была бы уличная движуха, а повод найдется. Проект «Набережной Европы» тоже попал в фокус их недоброжелательного внимания. В общем, до меня было доведено, что руководством поставлена задача провести некую работу. Которая, как минимум, купирует проблемы с «градозащитниками», а, как максимум, даст основания объявить urbi et orbi, что «город принял проект». Обеспечить реальные основания для такого объявления или их качественную имитацию, особой роли не играло. Лишь бы кошка ловила мышей. Был задан вопрос – готов ли я включиться, и есть ли идеи.
Вопрос, прямо скажем, непростой. Потому что жизнь наша непростая. Когда закон что дышло, технологически необходим «крайний за всё», на что эксперт (и бухгалтер) подходит лучше прочих. И кое-кто – даже много кто – экспертами быть перестали. А некоторые на время перестали быть свободными людьми. Однако в Петербурге Управление делами показало себя вполне корректным застройщиком, претензий к его объектам практически не было. Размещение Верховного суда на бывшей площадке Института ракетного топлива тоже возражений не вызывало. Темой я занимался раньше, да и в финансовом смысле заказ был не лишним, тем более от постоянного заказчика.
Главное заключалось в другом. В архитектурной жизни Петербурга я не был сторонним наблюдателем. В числе прочего, мои экспертизы дали «прописку в городе» проектам таких грандов, как Кишо Курокава и Рикардо Бофилл. Стандартная экспертная процедура минимизирует потери «старого» при внедрении «нового». Находит законный компромисс, при котором заинтересованные лица получат примерно то, что им нужно, и при этом никто не пострадает. Не всегда это получается. Два раза не получилось – в результате одного «уважаемого человека» переехала машина, другой на снегоходе нырнул в прорубь Финского залива. Что ж бывает. Но двести-то раз получилось и постепенно стало рутиной. А что я видел сейчас? Я видел бессмысленные конкурсные проекты – кубики, дырочки. Сделанные на замену советского ГИПХа, снесённого и забытого как страшный сон. Которым ранее заменили кирпичный склад, сам по себе неплохой, но напротив Петропавловки и Биржи… А ещё раньше здесь стояли деревянные купеческие «анбары». И вот – расчищенное место. Шанс раз в сто лет. Шанс на что? На постановку ценностной сверхзадачи. На то, чтобы найти смысл.
В обще-философском аспекте смысл есть «сущность феномена в более широком контексте реальности». Именно расширенным функциональным (т.е. для какого-то использования) контекстом он отличается от значения, которое есть инвариант безотносительно возможного использования. Так, ящик можно использовать "в смысле» стола. В аксиологическом (ценностном) аспекте смысл действия есть достижение ценности более высокого уровня чем тот, на котором совершается действие. Этим он отличается от цели, которая реализуется на уровне самого действия. Так, цель приобретения путевки – поездка в санаторий, а смысл поездки в санаторий – лечение, смысл лечения – здоровье, смысл здоровья – полноценная жизнь, а смысл жизни… тут я не специалист. С другой стороны, есть театральное понятие сверхзадачи, которое сродни гурджиевскому сверхусилию. И смысл у них примерно один – добавить к обязательному общему что-то своё личное, пусть и небольшое. Пробегаешь обязательный километр – это усилие (задача). А потом добровольно бежишь ещё сто метров – это сверхусилие (сверхзадача). И лишь сверхусилие считается достижением, просто усилие (т.е. мои двести экспертиз) вообще никуда не засчитывается. Поэтому ночь была бессонной, а утром я выдал предварительное согласие и пару начальных идей.
Первая. Нужно разработать такую систему высотных ограничений, которая позволит сохранить вид на Князь-Владимирский собор с Дворцовой набережной и Дворцового моста. Ценный вид, на который обратили внимание «градозащитники». Проблема решается тактически – не будет поводов для нападок. Проблема решается стратегически – определяется одно из главных условий градостроительного качества проекта, пока что конкурсантами не достигнутого.
Вторая. Нужен подходящий архитектор. Мастер-классицист, воспитанный на классике, продумавший ее, реализовавший на практике. «Классицист на один раз» не сделает ничего кроме курьёза. Наш архитектор должен: а) вписаться в предложенную схему высотных ограничений и б) попробовать реализовать – насколько это возможно – планировочную схему и архитектурное решение конкурсного проекта Ивана Александровича Фомина, выполненное для этого места в начале ХХ века. Реализовать, конечно, на современном техническом уровне. Хотя выше ли он уровня начала ХХ века, это ещё вопрос. Проект Фомина и стал тем концептуальным импульсом, который определил моё согласие. Интересно же!
Даниил Валентинович посоветовался с руководством, которое что-то хмыкнуло, но дало «добро». Мое согласие стало окончательным, хотя и без денежного аванса. Как водится, в перспективе были обещаны золотые горы, а при удаче даже медаль «За заслуги перед отечеством» какой-то там степени. Но пока что экспертно-консультативная работа при проведении конкурса предполагалась бесплатной, поскольку средств на нее не предусмотрено. Но потом, когда начнет готовиться уже реальный проект (победитель конкурса), я получил бы хороший заказ на его экспертизу, который компенсировал в том числе и работу на конкурсе. До этого Дирекция платила аккуратно, поэтому я согласился (последний раз в моей профессиональной жизни).
Началась разработка идей. Реализацию первой идеи нужно было встроить в существующую систему охраны центральной части города. Чтобы было понятно, согласно действующему законодательству в историческом центре охраняются памятники (здания и ансамбли), вокруг них устанавливаются охранные зоны с набором ограничений и требований - режимом. И, наконец, охраняются «исторически ценные градоформирующие объекты», которые сами по себе не памятники: зеленые насаждения, историческая застройка в целом, водные объекты, виды и панорамы.
Вся эта система имелась, и конкурсные проекты формально ей соответствовали. И при этом не обеспечивали нужного градостроительного качества (главное - того самого вида на собор). Что делать? Менять городской закон об охранных зонах долго и сложно. Ни в какие дедлайны мы точно не впишемся. Д.В.Ульянов ответил на это словами В.И.Ульянова: «Мы пойдём другим путем». А пока рисуйте схему. Что я и сделал. Получилась предварительная схема высотных ограничений, а к ней небольшое обоснование (фото, репродукции картин и прочее). Идея заключалась в следующем. В месте строительства установлена зона регулирования застройки 1 (ЗРЗ 1). При таком режиме на уличный фронт должны выходить здания с фасадами (до верха карниза) не выше 23 м. Конек скатной крыши или какую-то форму мансарды можно было поднять еще на 5 м – до 28. Внутри квартала (так, чтобы не было видно с улицы) высота зданий могла доходить до 33 м, а для театральных зданий разрешили высоту 42 м- специально под Дворец танца. Конкурсные проекты «Набережной Европы» были сделаны именно в этих параметрах. После телевизионных картинок Павла Никонова высоты уличного фронта срезали с 28 до 24 м, танцевальный дворец нагнули до 33 м. Однако с видом на собор проблема не решалась. Моё предложение было следующим – в направлении от Биржевого моста к Дворцу спорта «Юбилейный» вести постепенное повышение высоты застройки от 13 м (в начале) до 33 м (в переулке Талалихина). Тогда собор будет виден с Дворцового моста. При этом сокращался «выход» полезной площади, что делало меня пессимистом. Однако Даниил Валентинович не унывал. Шел апрель 2013 г.
В кабинете главного архитектора города прошло совещание. В то время им был Олег Рыбин, который приехал из Ярославля. При назначении на должность общественность многое от него ждала, ничего не дождалась, но это как водится. На совещание пришли представители проектной организации, которая занималась проектом планировки территории бывшего ГИПХа. Решение у них было такое: планировочно конкурсный проект «Чобан-Герасимов» был разделен на несколько «ломтиков» - жилых кварталов. Теперь один «ломтик» отдали под Суды, а остальные оставили под жилье, ничего больше не поменяв. Вот на таком уровне работала проектная логика. И тут мы выкладываем свою схему, которая с этим проектом не «билась» от слова совсем. Градостроительные начальники посмотрели подозрительно – в свете сокращения кубатуры. Но схему-то им представили от технического заказчика, то есть от самого Управления делами Президента. И Даниил Валентинович заявил, что она их устраивает. В такой ситуации отмахнуться было нельзя, да и «градозащитные» обстоятельства городское начальство понимало не хуже нас. Решили так – отдать мою схему на проверку в Институт генерального плана, который занимается компьютерным моделированием нового строительства. А через неделю вернуться к разговору. За неделю схему проверили, линии и цифры признали в целом верными, только немного обобщили. Минимальную высоту сделали не 13 как у меня, а 16 метров, и высоту 32 метра оставили только для Дворца танца. Я, кстати, примерно того и ожидал.
Однако предложенные в схеме высотные ограничения оказались более строгими, чем предельные параметры режима ЗРЗ 1. В своё время, напомню, рассматриваемый вид под охрану не попал. И потому соблюдать эти ограничения архитекторов можно было только попросить. Но не заставить. На это и был мой расчёт, о котором я до времени помалкивал. Наш архитектор, как я надеялся, выполнит эти рекомендации, а остальные встанут в третью позицию – кто вы такие, чтобы нас, гениев учить! А пока для конкурсантов подготовили рекомендательный документ, который назвали «картограммой оптимальных высот застройки». На ней расписалось всё градостроительное начальство - ну, и я за компанию.
Вторая проблема - архитектор-классицист. Где такого найти, сразу и не скажешь. Я знал, что в Москве работают два – Андрей Бархин и Михаил Белов. И в Питере один – Максим Борисович Атаянц. К тому времени знакомы мы не были. Я слушал его доклад на международной конференции «Monumentalita & Modernita», организованной Рафаэлем Маратовичем Даяновым, петербургским архитектором и реставратором (ныне покойным – ковид…). На конференции я тоже выступал, но не в один день с Максимом Борисовичем. Поэтому я его слушал, а он меня нет. Доклад его был посвящен застройке исторического центра: если нужно надстроить здание, то дополнительный этаж лучше, чем мансарда. Лично я в этом не уверен, но поскольку запретили то и другое, то и спорить не о чем. Докладчик, надо сказать, показался мне несколько самоуверенным. Потом я видел рисунки и акварели Атаянца. Ну и тут, конечно… так рисовать и видеть Петербург – это настоящий дар. Без шуток.
Так что сомнений не было. Оставалось найти Максима Борисовича и предложить ему включиться. Через архитектора Зою Владимировну Юркову и ее сына Женю, работавшего в «Atayants Architects», мы достали номер телефона. Первый звонок и первую встречу провел Даниил Валентинович без меня. При этом, насколько мне известно, картограмма высот и пожелание по поводу проекта Фомина архитектору переданы были. Вторая встреча состоялась у нас в офисе в начале июня 2013 года. Максим Борисович принес небольшой форэскиз, выполненный, по его обыкновению, перьевой ручкой с коричневыми чернилами. С первого взгляда и самого короткого пояснения стало ясно – 100%. В десятку! Даниил Валентинович, не будучи архитектором, сразу всё понял и взялся за телефон, докладывать своему начальнику В.А.Борщову: «Виктор Алексеевич, проект – супер!!»
Эскизные проработки показали в местной дирекции Управделами. У архитектора была красивая идея провести канал на месте засыпанной протоки, некогда отделявшей Ватный остров от Петроградской стороны, тем самым, воссоздать остров. От неё пришлось отказаться, но других возражений не было. Настало время вводить архитектора в конкурс. В середине июня 2013 Максим Борисович поехал в Москву с альбомами, показал их руководству Управления делами и был представлен архитекторам-конкурсантам в качестве участника очередного тура. Коллеги встретили его кисло, но заказчик был в своем праве. Тут же объявили, что обещанная финансовая компенсация участникам отменяется, и конкурс будет бесплатным. Кто недоволен, выход вон там. Никто не отказался – архитекторы такого уровня люди не бедные, а ставка тут больше, чем жизнь, в каком-то смысле.
Вернувшись из Третьего Рима в Четвертый - а что такое Петербург, как не Четвертый Рим? - Максим Борисович познакомил меня с техническим заданием конкурса. Оно мне показалось каким-то шизофреническим: суды с департаментами, жилье, дворец танца, котельная, больница в историческом здании Тучкова буяна, и все вплотную друг к другу. Сразу суд и балетный театр? Ну, не знаю… Хотя если вспомнить, что в тридцать седьмом «большие процессы» шли в Большом театре, то всё вставало на свои места. Большой ⁹зал, чего еще надо?
Конкурсные проекты собирались рассмотреть в сентябре 2013, а на дворе стоял июль. Теперь я работал экспертным консультантом в команде Атаянца. Что это значит? Это значит, что в конечном итоге мне предстояло сделать историко-градостроительную экспертизу проекта. Цель её - обосновать соответствие проектного решения режиму охранной зоны, либо (что нежелательно) возможности отклонений от предельно допустимых габаритов. Как правило, эксперту приходится доказывать, что в проекте отклонений нет или что они несущественны. В нашем случае задача была противоположной – доказать, что высоты использованы максимально возможные, и выше делать нельзя, хотя режим охранной зоны это ещё позволял. С таким случаем я сталкивался впервые и обдумывал, как тут подступиться. А пока следил за разработкой проекта, подводя его к будущему положительному заключению. Часть работы заключалась в подготовке «идеологического обоснования» – написание исторической справки, составление историко-архитектурного опорного плана, доказательство правомерности использованных решений с историко-культурной точки зрения. Другая часть работы – пресечение ошибочных решений на ранней стадии. Например, мне говорят: найдено удачное решение сценической коробки театра. Высота? 35 метров. А по схеме ограничение 32. Я отвечаю – если будет 32 метра и 1 сантиметр, ищите себе другого консультанта. Решение отменяют, находят новое. Главное – избежать потери времени. Плюс доклады техническому заказчику (местной Дирекции управделами) о том, как продвигается работа с моей точки зрения, нет ли каких проблем.
Как показывает опыт, консультации эксперта в процессе проектирования (это можно назвать «экспертным сопровождением») вещь в принципе полезная. Нужен специалист, который будет заниматься только этим. Заказчику нужны метры, архитектор увлекается творчеством и при этом идёт навстречу заказчику, инспекторам из госорганов некогда, да они за плату работать не могут, поскольку тут явный конфликт интересов. А эксперт по договору с заказчиком - может. С этикой по отношению к другим конкурсантам тоже было нормально. «Картограмму оптимальных высот» выдали всем. В историко-культурных исследованиях больших секретов нет, да я готов был консультировать и других, если бы обратились. Никто не обратился, все предпочли импровизировать. «Прежде чем импровизировать, надо завизировать», шутили советские юмористы. Что мы и делали. Началась работа в архивах. Ей занимался кандидат искусствоведения А.В.Бурдяло. Он нашел ценные материалы по истории Ватного острова и Тучкова буяна, в частности, проект Антонию Ринальди, выполненный в барочной стилистике. Разумеется, ринальдиевские фасады использовали в проектном решении. Был ли этот проект реализован, мы тогда выяснять не стали, на этапе конкурсной концепции этого и не требовалось.
Найденные факты переходили в обобщающие вопросы – что это за место? Бывший пеньковый порт, бывший винный склад, бывший институт ракетного топлива… несостоявшийся стадион, несостоявшийся парк, несостоявшийся неоклассический ансамбль… Или все-таки он состоится? В чем его ценность, в чем смысл?
Август 2013 выдался холодным. Над Невой горели закаты, розовые отблески играли в мутно-зеленой воде, подкрашивали белые колонны Биржи. Место будущей стройки казалось мертвым провалом, пепельно-серым пятном. Пустая ячейка матрицы.
Часть нашей работы сводилась просто к разговорам за чаем. Я бы назвал их «беседами об архетипах», если бы не опасался ложного пафоса. И тем не менее. Когда архитекторы выбирали графический антураж, я несколько даже навязчиво предлагал: «Сделайте берёзы! Пожалуйста, берёзы!» С берёзами не вышло, о чем до сих пор жалею. Берёза ведь один из «архетипов места». В раннем Питербурхе вдоль «Невской першпективы» росли берёзы, за ними ухаживали пленные шведы. Если бы по Невскому перед Гостинкой посадили не липы, а берёзы, вернулось бы что-то изначальное, петровское. Также и здесь, в комплексе Судов: невская вода, берёзы, гранит набережной и каменная классика фасадов. Хорошо! – могло бы быть…
«…Петербургский камень: камень на воде, на болоте, камень без опоры, не «мирозданью современный», а положенный человеком. В «петербургской картине» вода и камень меняются местами: вода вечна, она была до камня и победит его, камень же наделен временностью и прозрачностью. Вода его разрушает». Это профессор Лотман /3/. Видимо, проживая в Тарту, он вынужденно подыгрывал эстонской неприязни к Ленинграду. Отсюда постоянная подводка к известному «Быть Петербургу пусту». На самом деле всё наоборот, если уж про камень – гранитные валуны поднимаются из глубины на поверхность земли. Появляются на полях, откуда их постоянно убирают аграрии. Говорят, финские шаманы чувствуют под землей ход камня и могут указать место, где он выйдет на поверхность.
«Петербургские» тексты Лотмана часто неточны в эпитетах. «Соборная башенка на Инженерном замке». Соборная! «Каменная река Невского проспекта и влажная улица Невы». Влажная! Посмотрите с середины любого моста, как внизу катится эта страшная, тяжёлая северная вода-убийца! Но иногда они удивительно точны: «Дорическая колонна выглядит гораздо более петербургской, чем ионическая». Не очень ясно почему, но это так. Еще: «Соединение в образе Петербурга двух архетипов: «вечного Рима» и «невечного обреченного Рима» (Константинополя) создавало характерную для культурного осмысления Петербурга двойную перспективу: вечность и обреченность одновременно». Снова точность и неточность. Что в Петербурге от Константинополя? Да вообще ничего! И – Aeterna Roma. Добавляя Петербургу «Рима» в форме римской имперской архитектуры, мы добавляем ему вечности? Избавляем от обреченности?
По мере продвижения проект Атаянца обретал черты старого европейского города: плотную застройку, насыщенность архитектурной детализацией, узкие улочки с галереями, ведущие к «пьяцце» перед театральным фасадом. И эти улочки были погружены в петербургскую атмосферу какой-то застывшей потусторонности, окутаны магией безлюдных пространств, как на картинах Джорджо де Кирико. В приближении к сроку подачи архитекторы подготовили проектные виды в размере почтовых открыток. Иллюзию старины подчеркивала печать в сепии. Эти открытки решили положить у проектного стенда для всех желающих – чтобы просто взять на память или получить на ней автограф Мастера.
Однажды я зашел в мастерскую ознакомиться с ходом работ, и оказался в «позитивно-смущенном» состоянии. Не знаю, как сказать точнее. Максим Борисович применил в архитектуре фасадов одну вещь, которую я хотел было предложить, но не решился. А он решился. Я имею в виду так называемый, «тристиль» или трёхколоние. Это вещь тоже архетипическая, почти запретная – одна из тех, «на которые можно лишь намекнуть и пройти мимо», по словам Александра Грина. Лучшие архитекторы использовали её с осторожностью. Мастер, осознанно работающий с тристилем, вольно или невольно прикасается к архитектурной эзотерике, к Тайной доктрине классического ордера. Есть такая: мастерок, циркуль, наугольник… и три колонны. «Из апофатической стороны Бога, Эн Соф, изливаются световые эманации, структурирующие вначале промежуточный мир божественных сефирот, а затем формирующие по их образцу феноменальный мир. Древо сефирот представляет собой три канала — правый, левый и средний, по которым происходит диспенсация божественных энергий сверху вниз» (А.Г.Дугин /1/).
Подошел срок подачи материалов в конкурсную комиссию. При сборке проекта все оставались за полночь, архитекторы ходили бледными тенями, чертежи рендерили на пяти компьютерах, таксомотор наматывал километры между архитектурным офисом на Фонтанке и полиграфической мастерской на площади Восстания. Мне присутствовать было не обязательно, но как тут оторвёшься! Естественно, я отслеживал «свой» вид, что там всё-таки получилось. Получилось нормально: собор виден, здания судов и судебных департаментов вписывались в пресловутую «небесную линию». Будучи на переднем плане, их стены, колонны и крыши не доминировали над рядовой застройкой, а как бы упорядочивали, «кристаллизовали» ее. Матрица заполнилась.
За пару дней до презентации мы обсудили доклад. Я дал пару советов, в том числе подчеркнуть, что проект «честный», и для этого указать на трубу котельной. По заданию есть котельная, вот её труба – видите, ничего не скрываем. Значит, и всё остальное столь же продумано. Максим Борисович отмахнулся, посчитав это шуткой. Подбор и порядок слайдов, сопровождающих доклад, мы с ним не обсуждали, и, как выяснилось, напрасно. Презентация конкурсных проектов должна была пройти в большом зале Президентской библиотеки. Проект завезли и поставили накануне, занималась этим помощница Атаянца Людмила Ефремова. Я спросил, её как там проекты-соперники, можно ли что-то взять для дальнейшего, она только рукой махнула – «завтра сам увидишь».
Утро 20 сентября 2013 г. выдалось солнечным и тихим. Невский проспект от канала Грибоедова до Адмиралтейства был ещё малолюдным, в Александровском саду листва кленов сияла золотом в голубом осеннем небе. После проверки на входе и короткой задержки у кофейного столика я прошел в главный зал. Проект стоял, открытки лежали, можно прогуляться и поглядеть на соперников. Как в песне Высоцкого: «они стояли молча в ряд, их было восемь»: Атаянц, Вильмон (Франция) Герасимов (выставил два варианта), Григорьев, Земцов, Меркурьев, Моспроект-2 (Москва), Явейн. Всё оказалось, как я предполагал. Нашей картограммой ожидаемо подтёрлись, фасады Тучкова буяна старательно прорисовывали в их нынешней убогости, виду на Князь-Владимирский собор никто не придал значения.
Между тем начинались доклады. Все проектные команды отправили в комнату позади зала, откуда докладчики выходили по очереди. Я же сидел в зале, поскольку по поручению технического заказчика должен был прослушать всё. Атаянц шёл первым, поскольку он на «А», и мы решили, что это хорошо. Погасили свет, пошли слайды. Максим Борисович рассказал про картограмму, про вид, про высотные ограничения, пошутил «про честность и трубу», всё шло гладко, а мне стало как-то не по себе. И чем дальше, тем больше. Фасады, виды, развёртки, снова виды, снова фасады, а где же планы? Где схемы – функциональная, транспортная, где разрезы, ведь всё проработано! Докладчик закончил, так и не показав ни одного плана. А другие показывали и рассказывали. Складывалось впечатление, что пока Атаянц рисовал картинки, другие серьёзно работали над проектом. Я подошел к Максиму Борисовичу и сказал, не выбирая выражений, что, если огребёте проблем на пустом месте, благодарите только себя. Всё-таки самоуверенность имела место быть… и не в последний раз. Но пронесло. Включили свет, всех рассадили в зале, В.И.Кожин объявил результат: будет еще один тур, для него выбрали четыре проекта, два, условно говоря, современно-функциональные (ЗАО "Архитектурное бюро "Земцов, Кондиайн и партнеры" и ООО "Архитектурное бюро "Студия 44", т.е. Н.И.Явейна) и два в ретро-стилистике (ООО "Архитектурная мастерская М. Атаянца", ООО "Евгений Герасимов и партнеры"). Не попали французы, которым в виде утешительного приза достался проект реконструкции особняка Кушелева-Безбородко на Гагаринской улице. Не попал Владимир Григорьев, причем сначала объявили, что вошел, а потом, что нет. Нельзя так, тем более, с будущим главным архитектором Санкт-Петербурга!
Итоговое заседание должно было состояться через месяц, а пока отобранные проекты выставили в Союзе архитекторов. Для выставки я написал небольшую историческую справку, перед стендом положили книгу отзывов, на сайте президентской библиотеки открыли онлайн-голосование. «Письма трудящихся» не заставили себя ждать. С резким осуждением выступили архитекторы, не замутняя остроту критической мысли чуждой политкорректностью. «Формы нарисованы холодной рукой компилятора, и по этой причине в них нет жизни – это чучела классики!» (Феликс Новиков, Москва). «Эта архитектура как фальшивые деньги – красивая, но не настоящая». (Владимир Попов, Санкт-Петербург). Формулировка, что и говорить, чеканная. Не просто продуманная – выношенная! Экзистенциальная претензия модерниста к классицисту. Разойдясь по цитатам, на некоторое время она закрепилась в местной ноосфере. А тогда, поймав вопросительные взгляды коллег, я понял, что нужен ответ. Причем столь же лаконического свойства. Выставочный вариант проекта менять было нельзя, но архитекторы, помня о дедлайнах, впряглись в доработку на будущее. Думать над ответом предстояло мне.
Итак, «архитектура как фальшивые деньги». Что тут имелось в виду? Изобразительная имитация стоечно-балочной системы? Но классика изобразительна уже с Ренессанса. Конвейерное производство декора? С начала XIXвека архитектурные детали массово производятся на фабриках. «Компиляция классицизмов»: Пестума, Эфеса, Адмиралтейства, Фомина…? Об этом мы и сами говорили, и архитектор начал переработку, для начала убрав «адмиралтейские павильоны». О проекте Фомина тоже уже не упоминали. С другой стороны, вот рядом суд и балетный театр – разве могут они быть «в одном классицизме»? И разве имелось в виду только это? Дело, видимо, в другом: в общем отношении архитектурной формы и её смысла. Точнее, в их «взаимной девальвации», выражаясь языком финансов. «Что такое девальвация архитектурной формы? Пожалуй, яснее всего она выражается в ощущении бутафорской случайности архитектурных форм, их лишенности той реальной весомости и субстанциональности, которая не может быть сведена к материальности или к весу, а выражает убежденность в их всесторонней оправданности и реалистичности. В архитектурной субстанции дух и материя сплавлены смыслом… Для того, чтобы субстанциональность формы была неисчерпаемой, она должна отсылать зрителя к неисчерпаемым смысловым контекстам. Именно такой смысловой неисчерпаемостью и обладает миф, так как сам он есть постоянно становящаяся сфера смысла, вполне доступная для рассудочного постижения и в то же время физически, субстанционально захватывающая все символические предметы в свое бытие. Правдивость и органичность формы укоренена в нашем сознании. Римские колонны, приставленные к стене – декорация. Инженерная критика видит их ложность, но глаз видит эти колонны как несущие груз, ибо они несут этот груз в пространстве образа (мифа). Классическая архитектура, которую мы считаем не затронутой кризисом, сохраняла субстанциональность своих форм, потому что еще не отпала окончательно от космического мифа» (Раппапорт /5/).
Итак, классицизм, шире - ордер есть манифестация космического мифа в культуре. Но что такое классический миф? Для нас, сегодняшних? Ну, например, вот это:
…Черным крепом увиты Балкан отроги,
Горный воздух от копоти неживой.
Было время: с Олимпа спустились боги
И построились цепью для штыковой.
Это было не в древности, в нашем веке,
Сквозь наушники рвался предсмертный стон:
«Ваши боги — с вами! К оружью, греки!
Поднимайтесь, греки! Elefteron!»
Но осколками вспахана и прошита,
Безответна выжженная земля…
Англичане с фронта, а с тыла Тито,
А на флангах армия короля.
В чистом небе вился свинцовый улей.
Били снайперы чисто, наверняка…
Пал в атаке, убитый прицельной пулей,
Бог войны Арес, командир полка.
Были храма руины свинцом разъяты,
И, оставив роту среди колонн,
Под громаду танка ушел с гранатой
Комиссар дивизии Аполлон.
Залп за залпом ложился шарами в лузу,
По ущельям растекся угарный газ.
На прорыв пошли и не вышли Музы,
Партизаны склонов горы Парнас.
А потом все стихло, спеклось, застыло.
Опустел партер и погашен свет.
Боги — были. Но разве богам под силу
Выжить в мире и веке, где Бога нет?
Лев Вершинин. Миф двадцатого века
Серьёзное дело. Вот только в концовке Лев Рэмович не прав. Есть Бог, и он не фраер, как выражаются фигуранты уголовного судопроизводства (мы же про суды рассказываем). Его инструмент как раз и есть космические архетипы. «Mundi fabricator non a semеtipso fecit haec, sed se aliens archetypis transtulit» (St.Irineo). «Творец мира не из себя породил мир, но наложил на него внешние (для мира) архетипы» (Св. Ириней).
Такой космической культурой надо было… проникнуться. Проникаться я поехал в Константинополь. А куда же ещё? В монастыре Хора есть фреска «Страшный суд» - где «небо свернулось в свиток, Луна и Солнце стали красными как кровь». Свиток изобразили ионической волютой, и это было не смешно. А что тут смешного, если так оно и будет - скрутится в какой-нибудь мегафрактал с красной «допплеровской» подсветкой, и всё.
В Археологическом музее я стоял перед ионической капителью храма Артемиды Эфесской («забыть Герострата!»), поставленной на обрубок колонны. Капитель была высотой с меня. Она и была мной, в каком-то смысле. Ведь колонна это по сути человек, архитектурный образ человеческой сущности. «Автономная вертикальная особь», как назвал ее профессор Некрасов /4/, вполне самодостаточная, в отличие от прочих архитектурных деталей. Соответственно ордер – «гуманоподобная антропоморфная структура» (Хайт /6/). «Давление тяжких масс, заедающих пространство (нечто от Египта), и элегантность легких масс, от которых пространство начинает освобождаться (нечто от Ирана) – вот два полюса выражения. Tertium non datur. Фантазии никак не могут выйти за пределы сущности двух ордеров, в которых уже теоретик античности усмотрели два начала – мужское и женское, т.е. твердость и эластичность, которые мы видели в дорическом и ионическом ордерах». (А.И.Некрасов /4/).
Таким образом, ордер – одновременно символ макрокосма (космического мифа) и микрокосма (базовых свойств человеческой природы). И символ порядка, потому он так и называется. И при этом восприятие ордера более иррационально, нежели рассудочно. По своему побудительному действию (для архитектора) ордер есть глубинный психический импульс, оформленный работой профессионала. «Процесс (повторяющийся) возрождения ордера, скорее всего, может быть назван воспоминанием особого рода, всплытием готового решения из глубин долговременной, если не генетической культурной памяти. Этот процесс не может быть объяснен простым подражанием или научением, он кажется близким к проявлению инстинкта». (Хайт /6/).
«Классика - инструмент тонкой настройки» (Максим Атаянц). Получается, что «настоящая» архитектура или «не настоящая» оценивается по «тонкости настройки» – адекватности перевода архетипических образов из нуминозной мифологии («темного подвала подсознания» - Юнг) в архитектурную форму. Например, в тристиль или в пестумскую дорику. Перевод адекватный, значит, «настоящая». Неадекватный – «не совсем настоящая». А если просто красиво, но «без архетипов» – «вовсе не настоящая», ширпотреб. Как-то так.
А причем здесь суд? Хотя бы Страшный, который на фреске Хора? А при том, что, по сведениям из надежных источников, именно последний приговор Суда и упорядочит каждую связь микрокосма и макрокосма. Определит место каждого Dasein в общем Sein. Согласно ордеру – предъявят и определят.
«Ордер – это порядок, и суд – это порядок».
Вот эта фраза, ответ на «фальшивые деньги». Ответ оказался непрямым, и судьба у него была другая. Он не распространился широко (в интернете), но поднялся довольно высоко (в докладной записке к начальству). А я вернулся в Петербург и услышал пренеприятнейшее известие: Совет по культурному наследию собирается публично заслушать всех четырёх конкурсантов. Что за бред! Петербуржцы голосуют за проект, а Совет это явное давление на них и на конкурсную комиссию. Самое странное, что коллеги восприняли это как должное и начали готовить экспозицию. Я сообщил своё мнение Максиму Борисовичу и Даниилу Валентиновичу. Включились сотовые телефоны, заскрипели административные рычаги, Совет отменили, чтобы провести его уже после официального объявления результатов конкурса. И это тоже «экспертное сопровождение», это наш экспертный профессионализм. На всякий случай доклад всё же готовился, и я послал по почте Максиму Борисовичу свою фразу, сопроводив ее Ангелом Суда из монастыря Хора. В ноосфере булькнуло, неслышно пошли круги.
Утром 26 октября 2013 года разверзлись хляби небесные. Путь между Сенной и Сенатской площадями напоминал плавание под парусом по штормовому Балтийскому морю. В темноте хлестал ливень, ветер выворачивал зонтик. Проверка на входе, кофе у столика с пирожками… и я один. Натурально, нигде никого. Что за напасть? Я дошел до главного зала, где в прошлый раз были выставлены проекты. Пусто. На противоположном конце заметил что-то живое. Пересек зал и в небольшой комнате обнаружил четырёх архитекторов: Максима Борисовича Атаянца, Евгения Львовича Герасимова, Юрия Исаевича Земцова и Никиту Игоревича Явейна. Присоединился к ним. Сидим час, другой. Зашел «секьюрити», перевел в зал для фуршета. Перекусили, чем Бог послал, налили, чокнулись, снова ждём. Поговорили о литературе, о путешествиях в Персию, об испытании стеклянных ферм на Главном штабе… люди-то содержательные, слушать было интересно. Тем не менее, идёт четвертый час, а ничего не происходит. Наконец, снова появился «секьюрити», пригласил в зал для пресс-конференций. Там уже битком. За столом жюри, в зале пресса, телевидение, микрофоны. Мы пристроились у дальней стены. Кожин объявляет результаты, я их записал тогда:
«Архитектурная мастерская Атаянца» - 11 голосов,
«Земцов, Кондиайн и партнеры» - 6,
«Студия-44» - 2,
«Евгений Герасимов и партнеры» - 0.
Это голоса жюри. Отзывы в книге Союза архитекторов – больше всего за Атаянца; интернет-голосование: по «авторизованным» победил Атаянц, по «неавторизованным» кто-то другой, не помню. Итог – победитель Максим Атаянц. Честная, открытая победа. Конкурс завершён, новых туров не будет. Максим Борисович перекрестился, мы пожали друг другу руки. Выступил Андрей Боков, известный московский архитектор, ученик Иконникова, автор петербургского Ледового стадиона. Одна рекомендация и одно обязательное предписание для дальнейшего проектирования. Рекомендация: убрать прямые архитектурные цитаты. Ну, их и так уже убрали. Предписание: убрать жильё, вместо него будет общественный парк. Первая мысль – ошибка! Проект потеряет изюминку, все эти «улочки старого города». А сад там не нужен. Со временем так и вышло, ничего хорошего с парком не получилось. Министр культуры Владимир Мединский (недавний переговорщик по Украине) сказал, что победитель будет проектировать и Суд и Дворец танца «и это не обсуждается». Еще вопросы? Всё, пресс-конференция окончена, победителей просят на фуршет, остальные свободны. Проигравшие взяли свои творческие портфели и побрели в темноту и дождь. Поздравил, кажется, только Герасимов. Ну, этот потом своё возьмёт (сейчас строят по его проекту, а как уж так получилось… как-то получилось. Без всяких конкурсов). А пока мы поднялись наверх, в банкетный зал. Присутствовали члены жюри и причастные к проектированию. Речи, тосты, алаверды. Появился В.И.Кожин с заместителями. Всем подали каре барашка и красное сухое, ему рыбу и белое. Наверное, это что-то значило. Владимир Игоревич сказал нечто комплиментарное, ненадолго прервался на еду, а затем – я расслышал точно, поскольку сидел недалеко - произнес негромко вслух, но как бы и про себя: «Ордер - это порядок, и суд – это порядок». Это не было тостом, поэтому выпил только я. За ордер.
- - -
Работа продолжалась. Были интересные разговоры с врачами о реконструкции Тучкова буяна под больницу. Сложно оказалось с Дворцом танца, режиссер Борис Эйфман был недоволен всем, что ему показывали. По просьбе Даниила Валентиновича я подобрал фотографии примерно трёхсот театров со всего мира (в интернете на это потребовалось часа три), разбил их несколько групп: классика, региональные вариации, современные театры. Их показали Борису Ефимовичу, но его ничего не устроило даже как прототип. Постепенно дошло до понимания, что ему нравится «микст» - архитектура, комбинирующая современные и классические формы. Но Атаянц был категорически против «микста», и его тоже можно понять – внешне эффектные «коллажные» комбинации надоедают через неделю. А строгой классики - вообще строгого стиля - не хотел режиссёр. В конце концов, архитекторы сделали вариант Дворца танца с намеком на лёгкий «микст» - коринфские колонны и витражное окно во всю фасадную стену с загибом кверху и вперёд наподобие нижней части потолка в термах Диоклетиана. То есть фасад по образу как бы часть интерьера, внутренняя часть стены термы с начинающейся нижней частью свода. Интересно в этом решении было и то, что в нём читался контекст Петроградской стороны, мотивы ее модерна и неоклассики.
Известные архитектурные критики – москвич Григорий Ревзин, петербуржцы Михаил Золотоносов и Вадим Басс - написали статьи с положительной оценкой проекта. Однако архитекторы по-прежнему выступали против, а те, кому проект нравился, предпочитали помалкивать. «Не сомневаюсь, что петербургское архитектурное сообщество восприняло происшедшее как жгучую обиду, возможно, нанесенную им умышленно: с одной стороны, они всегда болезненно воспринимают чужаков, с другой стороны, такой откровенный ретроспективизм, такое откровенное использование чужого у нас (т.е. у господ архитекторов) принято презирать. Они всегда боятся, что при такой стилевой мимикрии их гениальность никто не увидит. И еще подумают, не дай Бог, что Росси, Кваренги или Ринальди проектировали лучше Явейна, Герасимова или Орешкина» (Золотоносов /2/). Сергей Орешкин, кстати, в конкурсе не участвовал и проект воспринял доброжелательно. Но в целом… В прессе преобладали скепсис или негатив. «Градозащитники» пока молчали, но и там начинались разговоры о «тяжеловесных колоннадах, которые убьют драгоценную легкость Биржи». Главным ощущением была неопределённость. Требовалось какое-то знаковое событие в поддержку проекта. В ближайшей перспективе таковым мог стать только Совет по культурному наследию. И ставки были высоки.
В начале 2014 г. было объявлено о заседании Совета. Я начал готовить свою часть выступления: история места, режимы охраны, «картограмма высот». Моё выступление заявлено не было, но технология неожиданного «внедрения» в ряды докладчиков заранее отработана. На Совете проект выставили без планов и разрезов, только фасады, развертки и перспективы. Это смотрелось уже откровенным вызовом, типа «не лезьте не в то, что вас не касается». Максим Борисович заранее загрузил в секретарский компьютер свои и мои слайды. День наступил, Совет начался: оргвопросы, подсчёт «кворума на форуме», единственный пункт повестки – проект. Когда объявили докладчика, Максим Борисович вышел, сказал пару слов, и: «Про такие-то вопросы расскажет Expert-1960». Я вышел, рассказал свою часть. Смотрели холодно, слушали молча, лишь Михаил Исаевич Мильчик задал вопрос про зоны регулирования. Всё, отстрелялся, могу сесть и перевести дух. Ваша очередь, маэстро! Атаянц говорил хорошо, человеческое и отчасти национальное обаяние не уступало содержательности доклада. Лица потеплели, даже недоброжелатели слушали с удовольствием, как хорошую лекцию. Рецензентом доклада назначили А.А.Кононова из ВООПИК. Александр Александрович человек непростой, и то, что он понял и поддержал проект, оказалось большой удачей.
Начались выступления членов Совета. Были они разными – и агрессия, и юмор, и тонкий анализ, и незатейливая такая двухходовочка: «Раз убрали жилье, значит, это другой проект, надо объявлять новый конкурс». Интриговать, товарищи, надо настоящим образом! «Это будет самый красивый театр в Петербурге, а может быть и в мире!» - закончил свое выступление Никита Игоревич Явейн. Это шутка, если кто не понял. То, что нет планов и разрезов, отметили все. Прозвучало и про «фальшивые деньги», и про то, что современная классика безордерна и это «только пропорции». Максим Борисович отвечал уверенно, держался артистично, чуть-чуть в образе Армена Джигарханяна из «Неуловимых мстителей». Классические тезисы он и опровергал классически. В иерархии исторической городской застройки безордерная классика – это конюшня и дровяной сарай. На более важных строениях, даже на дворовых флигелях, она как раз ордерная. Для вас Верховный суд Российской Федерации - что-то вроде сарая? А Дворец танца, простите, конюшня? Ну, вы пошутили, мы тоже посмеялись. А в зале телевидение, пресса, все записывают. Один такой ответ, и следующий член Совета уже высказывается аккуратнее. Александр Гаврилович Леонтьев модерировал как мог. Он тогда был и.о. председателя КГИОП и по должности вел Совет.
Наконец, все выступили, пора голосовать. А голосовать непонятно за что. Вот тут и сказалось отсутствие планов! «Коллеги, нам вообще что показывают, архитектуры здесь нет, одни картинки. Мы за картинки голосовать будем? Ну да, красиво нарисованы…» «Ладно, пусть за картинки, но давайте по отдельности – за суд, за театр, за парк, за больницу…» Ситуация зашла в тупик, все запутались, к тому же устали. И тут Борис Васильевич Николащенко – что значит умный человек! – предложил формулировку для голосования: «За архитектурное решение в части объемно-пространственной композиции». Я её помню дословно. Председатель поставил на голосование, ареопаг поднял руки, большинство «за». С небольшим, правда, перевесом и рекомендациями по доработке. Но это неважно. «Город принял проект» - как заказывали. А дальше уже дело техники. Теперь можно отменить строительство, но нельзя отменить выигранный конкурс и пройденный Совет. Они уже в истории. Моя работа сделана.
Сделана? Да она даже не начиналась! Работой, которая за деньги, должна была стать историко-градостроительная экспертиза проекта. Завершение бесплатного консультирования с постоянным откладыванием заказа заняло ещё год муторной рутины, а потом вышло «как всегда»: сняли с должности Кожина и всех его людей, включая питерский директорат. Дружно взметнулись новые мётлы. Никто не получил ни копейки, а Атаянц в итоге понёс крупные убытки. Для нас продолжения не последовало.
«История есть естественный отбор случайностей», писал Лев Давыдович Троцкий. Он был левым уклонистом, поэтому плохо кончил. Историей управляют законы. Один из них называется «законом Сизифа». В России этот закон один из главных. Как Сизиф терял камень перед вершиной, так и дела разваливаются не в самом начале, когда для участников это сравнительно безболезненно. Не-е-ет, всё рушится, когда пройден немалый путь, когда поверили, что смогут, когда уже виден результат и… мордой об стол. Не положено! А кому положено? Кому надо, тому и положено. Не вам. Всё понятно, товарищ? Да понятно, гражданин начальник…
Но зачем тогда всё это было?
В чём этот… как его… смысл?
Вот фрагмент моей пояснительной записки: «Окружные суды были учреждены в 1864 г. как часть судебной реформы Александра II. Для нужд Окружного суда передали здание Арсенала, построенное в 1765 г. по проекту Василия Ивановича Баженова. В феврале 1917 г. охрана Окружного суда оказала сопротивление толпе и мятежному петроградскому гарнизону. Суд взяли штурмом и подожгли, среди защитников были жертвы. В начале 1930-х годов здание было снесено, уступив место небезызвестному Большому дому. Проект, выполненный в духе русской классической архитектуры, будет в том числе и данью памяти этому прекрасному зданию и сотрудникам суда, проявившим верность присяге. Это символ возвращения к правовым нормам Российской империи – и такой, какой она была, и такой, какой могла бы стать, но не успела. В здании судебного комплекса будет музей, в экспозиции которого найдет отражение эта трагическая страница нашей истории».
Может быть, в этом?
Литература:
- Дугин, А. Г. В поисках темного логоса. (http://www.platonizm.ru/content/dugin-v-poiskah-temnogo-logosa)
2. Золотоносов, Михаил. Победа Атаянца: игра случая (http://www.online812.ru)
- Лотман, Ю. М., Символика Петербурга и проблемы семиотики города. // В сб.: труды по знаковым системам XVIII (Ученые записки Тартуского университета. 1984, вып. 664)
- Некрасов, А.И. Теория архитектуры. М., 1994
- Раппапорт, А.Г., Сомов Ю.Г. Форма в архитектуре. Проблемы теории и методологии. М. 1990
- Хайт, В.Л. Роль и место классического ордера в европейской культуре. // В кн.: Об архитектуре, ее истории и проблемах. М., 2003