Идёт по Петербургу голодный, больной, нищий студент, прижав к груди топор (и возникает страшный символ: топор на сердце!). А умный читатель (не школьник, конечно!) должен вспомнить ещё один символ – 1 марта 1861 г. в «Колоколе» А.И. Герцена прозвучит лозунг: «К топору зовите Русь!»
Вы понимаете, умный, добрый, милосердный юноша, готовый последние деньги отдать нищей семье Мармеладовых, сжимает топор – вот что будет после ваших призывов к борьбе!
Первое объяснение прямо перед читателем: студент дошёл до нищеты, жалеющая его Настасья, кухарка и служанка, приносит Раскольникову по доброте тарелку супа, чайник, и студент идёт к старухе-процентщице, чтобы убить и ограбить.
И загадка: вот он роется в вещах старухи, находит золото, которое ей отдавали в заклад – и не продаст, не заложит, а просто спрячет под приметный камень (и снова символ: камень этот будет давить его в полубезумных снах).
И в оставшихся 4 сотнях страниц студент переживает произошедшее, видит странные сны, знакомится с проституткой, встречает приехавшую мать (и снова загадка или символ?) – Родион делает шаг навстречу матери, протягивает к ней руки – и падает без сознания (да невозможно обнять маму руками, которыми недавно убивал!), а затем во всём сознается следователю и отправляется на каторгу.
И пока мечется Родион по Петербургу – и опять загадка: а куда исчез знакомый по Пушкину город?
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой её гранит,
Твоих оград узор чугунный...
Перед нами город нищих людей, которым «пойти некуда», город, где «на улице жара страшная, к тому же духота, толкотня и та особенная летняя вонь, нестерпимая вонь из распивочных, и пьяные, поминутно попадавшиеся...»
И появляется Свидригайлов, который случайно узнаёт, подслушав, что Раскольников виноват в убийстве старухи. Свидригайлов торжествует: и Родион, и его сестра Дунечка в его руках, он заманивает девушку в свою квартиру, обрушивает на потрясённую сестру страшные факты и уговаривает, просит, требует… чтобы она согласилась разделить его чувства (так иносказательно, в духе ХІХ века назовём его откровенные желания).
Дунечка понимает, что двери заперты, никто не услышит, умолять бессмысленно – помещика все слухи обвиняют в том, что он и жену-то свою отравил, а уж её в припадке страсти не пощадит! И тогда она вынимает револьвер! Какая символичная и загадочная сцена!
Дунечка грозит насильнику револьвером, но Свидригайлов дерзко делает к ней шаг – она стреляет и видит, как по лбу мужчины стекает струйка крови… и в ужасе бросает револьвер! Свидригайлов сжимает её в долгожданных объятиях и слышит её шёпот: «Отпусти меня!»
Она, в самой напряжённой ситуации, когда не жизнь – честь её под угрозой, бросит револьвер! И читатель (и наши бедные школьники, столько стреляющих героинь видящие ежедневно, ведь ТВ не дремлет!) должны понять символичность сцены: Достоевский убеждён, что русская женщина собой спасти близких готова, ради них жертву великую принести может, жертвой станет, но палачом, убийцей – никогда, иначе рухнет мир, погибнет русское общество!
И это понимает готовый на насилие циник Свидригайлов, который дальше жить не может: есть деньги, поместье, силы – а Дунечки нет! И теперь он уже возьмёт револьвер – и не промахнётся! Не всё покупается, не всё продаётся – это одна мысль Достоевского. А другая – не может жить, обречён мир, если женщина, призванная давать жизнь, станет убийцей!
И появляется очередная загадка: «Преступление и наказание» – роман без очевидной любовной линии главных героев, и чувства Раскольникова и Сони друг к другу в меньшей степени романтические, но роман завершается словами: «Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и всё лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она всё поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее и что настала же наконец эта минута...»
А дальше будет фраза: «Их воскресила любовь».
То есть к ним пришла любовь?
Соня именно из-за своей глубокой религиозности считает себя падшей женщиной, «недостойным существом», и сама мысль о том, что такой «благородный» человек, как Раскольников (он же помог их семье), по-доброму к ней относится, знакомит ее с матерью и сестрой, обращается к ней по имени и отчеству – ее это глубоко трогает, она считает себя недостойной такого отношения. Соня не считает себя вправе испытывать романтические чувства, и любовная линия в романе не прорисовывается.
Он полюбил Соню на каторге? Раскольников слишком занят самим собой, чтобы увлечься девушкой, а думает он постоянно об одном: он, Раскольников, такой умный, талантливый, погиб так нелепо, безнадежно, глухо и глупо!
Так раскаялся он? Да, он признался, но это признание так горько для него, потому что созданная им теория всё расставила по местам: если ты «преступил» и мучаешься, страдаешь, то ты такой же, как все вокруг, и «права не имеешь».
В романе нет ни строчки о том, что Раскольников жалеет о загубленных жизнях. Он жалеет, что попытался – и не смог! Значит, он слаб, но тогда о чём он рыдает?
Опять загадка: получается, что Раскольников – преступник, у которого есть две мотивации: ангельская (он действительно чуткий мальчик, который вроде хочет всем помочь) и дьявольская (он хочет проверить, может он стать новым Наполеоном?).
Когда Достоевский сводит в герое две эти линии и приходит к финалу, встает очевидная проблема: если Раскольников раскаивается, принимает христианство и встает на путь истинный, то «Преступление и наказание» из глубокого философского романа превращается в елейный текст о том, как важно по вечерам читать Библию, и лучше с девушкой.
И снова появляется символичная деталь: «под подушкой его лежало Евангелие. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал».
И Достоевский сам понимает, что так завершить текст недостаточно, слабо. В то же время, если Раскольников не встает на путь истинный и продолжает верить в свою теорию, зачем мы все это читали? Невозможность адекватно завершить роман приводит к ускользающему эпилогу: «Это уже совсем другая история».
Нет финального торжества добра, нет посрамления зла, и автор сообщает: «Тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, но теперешний рассказ наш окончен».
Точка или многоточие? А мы знаем, что тех, кто понесёт на груди топор, будет всё больше, а Евангелие так и не достанут из-под подушки.