"Сумерки в избе теплые, темные, желтые, коричневые - медовые! Молоко отстаивается в сенях, запах яблок и мед в берестяных ведрах, лучинка тлеет в красном углу. А в женском углу, что против печи - ткацкий стан и прялка, и свеча восковая, ценная горит. Для работы не жалко, Февроша искусная рукодельница.
Начало истории - здесь
А за окнами синь вечерняя, сказочная, тревожная. Собака забрехала на далекого прохожего у околицы, за ней другая, третья - и пошло! Перебраниваются, перебрехиваются, как сплетницы-соседки через плетень. А на дворе голоса - уютные, родные, отец с братом вернулись из лесу. Пришли к дому усталые, но довольные.
Удачная была сегодня работа. Меду дикого, лесного, душистого принесли и все живы-здоровы, и мать рада - весело стукают крынки со сметаной в сенях... Скоро Севка-пастух пригонит стадо. Станет разводить по дворам медленных, счастливых, одуревших от сытости, коров...
Расписная прялка стучит, как сердце и пряжа между пальцами бежит - как жизнь людская.
Иногда вдруг застопорится на миг и опять потекла, словно река бесконечная. И в этой бесконечности ведь есть же какой-то промысел... раз Он так задумал. И во всем, что происходит - он есть, а как же? Если нет его, так зачем же жизнь?
Хлопнула дверь, заскрипели редко, совсем по-особому, по-доброму сосновые половицы... Матвей! Вошел...
Февроша улыбнулась, не поворачивая головы, не отрывая взгляда от грубой нити, что струится меж пальцев. Только спрятала запястья в длинные рукава рубахи. Покраснели пятна на загорелой коже, крепко Федя держал, однако... если бы не Божья помощь... Даже вздрогнула, вспомнив. Сколько греха было бы, сколько горя!
Почему же все - так? Как же сделать, чтобы всем - счастье? Видно, нельзя всем то...
-О чем грустишь, сестренка, милая?
Старший брат подошел тихо, ласково погладил по влажной косе. И откуда он всегда знает, что она грустит? Ведь лица то не видел!
-О тебе...
-Обо мне! Вот те раз, ха-ха-ха! Да что обо мне то грустить, глупая?!
Матвей расхохотался так, что рыжие завитки на лучинках и свечках заколыхались весело. Как на исках у девушек при его шутках... от него пахнет лесом - травами, цветами, ягодами, хвоей, жарой и свежестью леса...
Рослый, плечи костлявые, как у мальчишки, но широкие, руки большие и пальцы длинные - как у сестры, это у них семейное, от деда Ивана. Большой Матвей, и совсем взрослый, вроде, мужик, а как рассмеется - ну словно дите малое в доме, так легко, будто и не ведает он жизни совсем.
-Нашла ты о ком печалиться, сестренка...
И вдруг притих, изменил голос.
-Или - знаешь про что?
-Знаю. И ты знаешь...
-...Ну?
И не надо оборачиваться, чтобы увидеть, как сошлись над прямым крупным носом густые, тоже дедовские, брови. И легкости и веселья как след простыл. Даже страшно. Да только не Февроше - усмехнулась невесело на братнину суровость.
-Без любви счастья не будет.
Матвей не вздохнул - шумно фыркнул, как конь ретивый, вроде: "Ах, вот ты мне о чем!".
-Еще как будет!
-Да как же?
Обернулась теперь она - смотрит. Не столько глаза его хочет разглядеть, сколько свои показать. Чтобы он в них увидел то, чего не хочет слышать. Да только - раз человек не хочет, его не заставишь... Он и маленький такой был. Ему только хотят влить целебный настой в ротик, а он руку лечащую отпихивает. А то - наберет за щеку и плюнет, как тут быть? Вот и теперь - не глядит на неее и все тут. Мол, не заставите, не уговорите - сам знаю, что делаю!
-А как, если она тебя не любит?
-Полюбит - дело известное...
-Да что, если она уж другого любит?
-Ну, уж не боись... не стану, как Федька, по ночам на луну выть. И хвостом, как он, вилять и руки лизать - тоже не стану.
Покосился на нее, а она - ни вздоха. Обмерла будто.
-Что же тогда станешь?
-Тихо спросила, боясь ответа. Знала, какой он будет. И все же затаила дыхание...
-Что? А что все. Дело известное.
-Это как?
-Как? А по разному... Можно батогами, можно веревкой, а можно - и рукою. Всяко бывает.
-Да что ты! Нельзя!
Подошел опять, опустил руки ей на плечи, будто к земле прижал, чтобы не улетела. Помолчал. Потрогал нитку льняную, что меж пальцев у ней вилась, а потом на косу положил ладонь - тяжелую такую, что голова запрокинулась невольно, а глаза с его глазами встретились.
А зрачки у Матвея острые, будто серп заточенный, сверкают узко, опасно... люто! Вдруг сильнее, резче запахло лесом, зверем, угрозой...
-Это как ты нельзя, сестричка. Я то тебя всегда пожалею, да люди - нет.
Ушел брат, разгневался. А она опечалилась. Вот так всегда - она и сердится за упрямство, за непонимание, и жалеет его.
И, как всегда, молится, лежа головой рядом с лунным, желто-голубым лучом на льняной подушке. Молится обо всех, но в этот вечер все больше - о нем...
Но и Матвей не может долго на младшую сестренку сердиться. Как поссорятся - он завсегда с подарком! Или венец кожаный поднесет, или чело кичное яз яркого шелку. Недавно, еще и месяца нет, как принес ей пряслице. Да не простое - у всех то грузики для веретен глиняные либо костяные, а у Февроши теперь каменное. Из розового шифера - того самого, что коробейники разносят с Волыни.
И теперь вот - воротился из лесу усталый, потный, вся голова в семенах древесных, да в мелких крошках коры, но, уже по лицу видно - с подарком!
-Принимай!
-Спасибо...
Положил на дощатый пол мешок сермяжный, большой. А в мешке дергается что-то, мечется... Или - почудилось?
-Ой, что это?!
-Да вот... заяц - недотепа! Сам под ноги на тропу кинулся, а лапу еле тащит. Видать, лиса потрепала...
И вправду - из мешка вдруг высунулась пегая, смешная морда. И смотрит. Как человек. И брат тоже. И оба они словно бы виновато улыбаются.
-Подарок тебе, Февроша.
-Вот подарок, так подарок! Что же мне с ним делать?
Заяц крупный, какой-то даже мосластый, ногастый - как жеребенок, право слово. И рябой, как курица пеструшка. И с окровавленною задней лапой.
-Будет вместо собаки... и вместо меня - охранять.
-Да от кого же? Меня не надо охранять.
-Это верно. Ты как святая...
Усмехнулся жалостливо - словно обидел. И вдруг зацепил пальцами у нее вышитый край длинного рукава рубахи, открыв побуревшие круги синяков.
-Однако, и святыням в храмах, нет-нет, да и призор нужен!
И уже развернулся широкими плечами, двинулся к выходу, не оборачиваясь.
-Спасибо, братец!, - крикнула вслед.
Хлопнула дверь, заскрипела жалобно половица в сенях под редкими тяжелыми шагами...
-Спасибо. Спаси Бог...
Перекрестила трижды тяжелую дверь. Взяла раненого, дрожащего, словно в лютой трясовице, зверя на руки.
-Не бойся. Вылечу.
Вот если бы можно было так всех легко, как тебя, исцелить! Да только бывают такие недуги и раны, и хвори, что только Ему подвластны..."
Продолжение этой истории - здесь!