В 1841 году, за несколько месяцев до трагической гибели на дуэли у подножия горы Машук, Михаил Лермонтов создал стихотворение, словно в предчувствии близкой смерти. В этих строках, пронизанных знойной тишиной Кавказа и холодом неизбежной судьбы, поэт нарисовал картину, где реальность и сон переплетаются в замысловатый узор:
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая, еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня - но спал я мертвым сном.
И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жен, увенчанных цветами,
Шел разговор веселый обо мне.
Но в разговор веселый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа ее младая
Бог знает чем была погружена;
И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди, дымясь, чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струей.
Это стихотворение, написанное четким пятистопным ямбом с чередованием женской и мужской рифмы, можно было бы назвать «Тройной сон» — столь искусно оно закручивает спираль видений. В первом сне лирический герой, быть может, сам Лермонтов, лежит смертельно раненный в знойной долине Дагестана, где палящее солнце и суровые скалы равнодушно взирают на его угасающую жизнь. В этом забытьи ему является второй сон: пышный вечерний пир где-то в далекой родной стороне, в Петербурге или Москве, где юные женщины, увенчанные цветами, ведут о нем оживленный разговор. Но среди них одна, погруженная в задумчивость, не участвует в веселье. Ее душа уносится в третий сон, где она видит ту же долину Дагестана и тот же образ умирающего героя, чья кровь струится, остывая на горячем песке. Так сновидения, словно круги на воде, замыкаются, возвращая нас к началу.
Эта спиральная структура, где сон рождает сон, а видение — новое видение, перекликается с композицией романа Лермонтова «Герой нашего времени». Пять его новелл — «Бэла», «Максим Максимыч», «Тамань», «Княжна Мери» и «Фаталист» — сплетаются в сложный узор, подобно виткам стихотворения. В первых двух историях мы видим Кавказ глазами путешественника-рассказчика, любознательного и внимательного, который в 1837 году, следуя по Военно-Грузинской дороге, встречает старого штабс-капитана Максима Максимыча. Тот, в свою очередь, делится рассказом о Григории Печорине, молодом офицере, чья жизнь пять лет назад, в Чечне, пересеклась с судьбой черкешенки Бэлы. Эта история, названная «Бэла», становится первым витком повествования, где Печорин предстает далеким, увиденным через призму слов Максима Максимыча и записей путешественника.
Во второй новелле, «Максим Максимыч», рассказчик встречает самого Печорина. Здесь фигура героя приближается к нам, но все еще остается на расстоянии — мы видим его глазами путешественника, который с волнением наблюдает, как Максим Максимыч стремится представить своего бывшего товарища. И только в трех последних историях, взятых из журнала Печорина и опубликованных посмертно, герой наконец говорит сам. Читатель оказывается с ним лицом к лицу, словно все преграды между ними исчезли. Но к этому моменту Печорин уже ушел из жизни.
Композиция романа, подобно сну в стихотворении, разрывает привычную линейность времени. Истории наплывают друг на друга, то открываясь во всей ясности, то растворяясь в дымке, то возвращаясь в новом свете, как пейзаж Кавказских гор, открывающийся путнику из ущелья. Пять новелл следуют не в хронологическом порядке, а в том, как они доходят до рассказчика-путешественника. Однако, если выстроить события жизни Печорина, получается иная последовательность:
1. Около 1830 года Печорин, направляясь на Кавказ, останавливается в Тамани, маленьком приморском городке близ Крыма. Там с ним происходит загадочная история, описанная в «Тамани» — третьем рассказе романа.
2. В 1832 году, участвуя в стычках с горцами, Печорин приезжает на воды в Пятигорск, где 17 июня того же года убивает на дуэли офицера. Эти драматические события составляют сюжет «Княжны Мери», четвертого рассказа.
3. После дуэли, 19 июня 1832 года, Печорина переводят в крепость в Чечне, куда он прибывает лишь осенью. Там он знакомится с Максимом Максимычем, о чем мы узнаем из «Бэлы».
4. В декабре 1832 года Печорин отправляется в казачью станицу, где разворачивается история «Фаталиста», пятого рассказа.
5. Весной 1833 года он похищает черкешенку Бэлу, которую позже убивает разбойник Казбич. Вскоре Печорин уезжает в Грузию, а затем возвращается в Петербург.
6. Осенью 1837 года путешественник и Максим Максимыч встречают Печорина во Владикавказе, когда тот направляется в Персию. Об этом повествует «Максим Максимыч».
7. В 1838 или 1839 году Печорин умирает, возвращаясь из Персии, возможно, из-за неудачного брака. Его журнал, переданный Максимом Максимычем путешественнику, публикуется посмертно в 1841 году.
Таким образом, хронология событий Печорина выстраивается так: «Тамань», «Княжна Мери», «Фаталист», «Бэла», «Максим Максимыч». Но Лермонтов сознательно нарушает этот порядок, чтобы, подобно горным вершинам, открывающимся в разном свете, показать героя с разных сторон, постепенно приближая его к читателю.
В романе есть несообразности. Например, детали приезда Печорина в крепость, о которых говорит Максим Максимыч в «Бэле», не вполне совпадают с тем, что пишет сам Печорин в «Княжне Мери». Но стремительность повествования, его мужественная романтика и цельность замысла заставляют читателя не замечать этих мелочей. Кто задумывается, почему русалка в «Тамани» решила, что Печорин не умеет плавать, или почему секунданты Грушницкого не проверяли пистолеты? В «Фаталисте» Лермонтов подводит нас к мысли, что Печорин доверяет не случайностям, а судьбе. Эта идея достигает кульминации в сцене, где Печорин и Вулич словно вступают в заочную дуэль с самой Судьбой, играя с заряженным или незаряженным пистолетом.
Особое место в романе занимает прием подслушивания, который Лермонтов использует с удивительной последовательностью. Это не просто случайность, а способ продвижения сюжета, без которого история не могла бы развиваться. В «Бэле» Максим Максимыч трижды становится невольным свидетелем: он слышит, как мальчик уговаривает башибузука продать коня, подслушивает под окном и дверью разговоры Печорина и Бэлы. В «Тамани» Печорин, укрывшись за скалой или стоя на утесе, узнает о контрабанде. В «Княжне Мери» подслушивание и подсматривание — чуть ли не основа действия: Печорин восемь раз становится свидетелем сцен, которые раскрывают интригу. Он видит, как Мери поднимает стакан Грушницкого, слышит их разговоры, подмечает заговор против себя, пока наконец его секундант, доктор Вернер, не узнает, что на дуэли будет заряжен только один пистолет. Эти моменты, словно нити судьбы, сплетают повествование, заставляя читателя с замиранием сердца ждать развязки.
Лермонтов, отвергнув устаревший эпистолярный жанр, выбрал этот прием, чтобы двигать сюжет, не скрывая его механику, но делая ее частью замысла. Подслушивание и случайные встречи становятся не причудами автора, а проявлениями той самой судьбы, которая ведет Печорина к его финалу. Так, в спирали снов и историй Лермонтов создает мир, где герой, подобно путнику в горах, то приближается к нам, то ускользает, оставляя лишь эхо своей жизни.
(Это вольный пересказ наблюдений В.Набокова в Предисловии к английскому переводу "Герою нашего времени")