В тусклом освещении технического отсека тени от порогового света ложились густыми полосами на пол и панели. Металл отдавал сыростью и пылью, будто сам воздух здесь был тяжелее, чем в любом другом месте купола. Ева слышала своё дыхание — слишком частое, слишком громкое — даже сквозь слабый гул работающих агрегатов. Мира стояла чуть левее, у панели — напряжённая, возвращённая к обычной сосредоточенности.
По стойке терминала Клеменс провёл рукой. Лицо его было мраморным, точным, взгляд — острым и холодным.
— Две минуты, — произнёс он спокойно, но в каждом слове звучал металл.— Объясните.
Мира опустила голову:
— Сбой на блоке, сверяли показания.
— Всё починили?
— Отклонений не выявлено.
Ева чувствовала, как внутри пересохло горло.
Он чуть дольше обычного задержал взгляд на её лице — может, что-то уловил за этим хладнокровием. Или просто хотел заставить ошибиться.
— Хорошо, — сухо заключил он.
— Проверка этого блока задержалась. — Он махнул рукой на диагностическую панель центрального модуля.
— Есть подозрение на проникновение конденсата внутрь защиты.
Ева медленно перевела дыхание.
— Работайте, только быстро, — Клеменс ещё раз проверил терминал и бросил быстрый взгляд на Еву.
Когда дверь за ним мягко затворилась, Мира первым делом отыскала Еву взглядом.
— Он ничего не сказал, — Мира выдохнула так, будто только что сбросила с плеч невидимую тяжесть.
— Не всё нам говорят, — глухо выдавила Ева.
— Блок остался рабочим, — Ева машинально перебирала инструменты, движения были идеально чёткими. Только кулаки сжимали датчик чуть крепче, чем надо.
В её голосе почти не было интонаций, но в словах — ледяная осторожность, а внутри слова бились друг о друга: сказать или утаить?
Мира бросила короткий взгляд — уловила эту ледяную сдержанность и сдавленно улыбнулась.
Ева чуть подняла глаза, в её лице мелькнуло что-то болезненно твёрдое. Она на долю секунды задержала взгляд на Мире, словно что-то внутри боролось с необходимостью открыться — и снова ушла в молчание.
Мира склонила голову, голос стал мягче:
— Ты ведь... не всё сказала. Но я не спрашиваю. Не буду спрашивать.
Ева почти незаметно сжала пальцы — выдох получился резче обычного, но лицо оставалось под контролем.
— Отчёты написаны, — глухо, как формула.
Пауза повисла между ними, в ней дрожало не только опасение — там было требование доверия, которое Ева пока не могла дать.
Когда работа закончилась, девушки попрощались и разошлись по своим капсульным комнатам.
Дверь капсульной квартиры мягко закрылась за Евой, отделяя её от стерильно-тихих коридоров анклава. Воздух был сухим, немного сладковатым, с оттенком озона и синтетической свежести. Здесь всё казалось тщательно очищенным и выверенным, но сегодня даже лёгкий запах пластика не успокаивал, а только подчёркивал искусственность этого «дома».
Пальцы коснулись сенсорной панели — на стол плавно выкатывался пищевой гель, но у Евы не было аппетита, внутри только нарастало напряжение. В отражении на стене — собственные серо-зелёные глаза: тревожные, полные скрытых вопросов. Под ногами — холодный глянцевый пол, дышащий вибрацией скрытой механики, как будто вся квартира — часть огромного, неумолимого организма.
Звуки снаружи — еле слышные сигналы дронов, шорохи капсул — казались далекими, будто она изолирована от самого города. Ева села у стены, не включая ни обучающее зеркало, ни новости: впервые за долгое время позволила тишине заполнить всё пространство внутри.
Мысли — о предстоящем разговоре с отцом. Ожидание и лёгкая тревога сжимали грудь.
Дверь открылась, и Ева вздрогнула, когда отец вошёл в общую зону.
— Папа... — голос соскользнул с первого слова, но она взяла себя в руки — держала оборону. — Надо поговорить.
Феликс молчал, проверил таймер на запястье, бросил взгляд в стену.
— Сейчас не время, — глухо сказал он.
— Это касается работы. Не могу молчать, — ладонь мёртвой хваткой сжимала край стола.
Она спотыкалась на каждом слове:
— Был сбой на резервной линии... Я... нашла, исправила. Но... в лог не внесла. Боялась. Там что-то не системное.
Феликс замер, его выверенная осанка осела.
Он повернулся, а в тени его глаза стали выжженно-бледными.
— Не внесла? Почему?
Ева сглотнула. Руки были сжаты в кулаки, взгляд прилип к полу.
— Не могла. Я действовала не по протоколу и нашла следы вмешательства.
В доме наступило слишком острое безмолвие. Феликс вдруг подошёл, одним механическим движением — и браслет с её руки оказался в его ладони. Он снял и свой браслет — кожа под ремнём побелела. Ярко-красный светокруг померк, кухня утонула в сумрачных тенях.
— Что ты делаешь?! — вырвалось у Евы. Она была готова отступить, но ноги словно приросли к полу.
Феликс исчез в ванной. За закрытой дверью слышался гул воды.
Он вернулся, словно старея прямо на глазах. Губы стали белыми, из глаз ушла вся прежняя уверенность.
Он схватил её за плечи — резко, почти болезненно; встряхнул, загоняя в новую реальность. Слова срывались с рычанием
:— Во что ты ввязалась?! Хочешь пойти по стопам матери? Ты хочешь, чтобы тебя тоже забрали?!
Впервые за долгое время он сказал это слово — «мать», и оно резануло воздух, как бриллиант по стеклу.
Ева не двигалась. Она — пустой сосуд; только страх отражался в застывших глазах, только дрожь по коже вместо ответа.
Её плечи всё жёстче сжимались — он отпустил, как обжёгшись.
Дверь закрылась за отцом — глухо, почти беззвучно, но для Евы этот щелчок прозвучал громче любого взрыва.
В квартире мгновенно стало слишком мало воздуха — и слишком много темноты.
Ева не двигалась, её пальцы сжимались, плечи каменели под его хваткой — но в глазах застыл немой ужас и детское оцепенение. Она будто не дышала. Губы чуть дрожали, но слова не выходили.
За окном зажглись первые огни, сигнализирующие о скором режиме комендантского часа, а в её квартире стало слишком пусто.
Ева бросилась в ванную — вода лилась из крана, браслеты лежали в дальнем углу, завернутые в полотенце.
Ева быстро надела свой браслет, как будто это был спасательный круг в её пучине отчаяния. Браслет зажёгся: 20:14.
Всего через 46 минут начнётся комендантский час, а отец ушёл без браслета. За такое его могут расстрелять прямо на месте, если попадётся патрулю или в объектив турели.
Ева взяла браслет отца и выбежала в коридор, прижимая его к себе, словно маленького ребёнка. Она побежала к лифтам, двери соседей мелькали мимо неё. Датчик движения, камера, датчик, камера. Всё смотрело на неё жёлтым, насмешливым огоньком, который через час сменится на зловещий красный. Последняя дверь открылась перед ней и вывела Еву на улицу. Аллея была полупустой — последние люди спешили вернуться в свои комнаты. Страх и пустота накатывали, сердце сильно стучало и отдавалось в ушах. "Он же вернётся?"
Ева смотрела на браслет отца, постепенно начиная приходить в себя. Она решила вернуться домой. В комнате было всё так же тихо. Ева ходила из стороны в сторону, прокручивая произошедшее в голове. "Куда он ушёл? Почему не взял браслет? Что значит "по стопам матери"?"
Ожидание тянется бесконечно долго. Проходит 20, 40 минут — отца всё нет.
"Папа, пожалуйста, не оставляй меня!" Слёзы наворачиваются на глаза. Пустота растёт, сначала заполняет комнату, потом грудь — пока не остаётся ничего, кроме тяжёлого, невыносимо знакомого чувства: страха остаться одной.
В ушах стучит время. За стеной в коридоре пронёсся чей-то чужой голос, ещё где-то щёлкнул замок — обычные, ни о чём не говорящие звуки, но сегодня они пахли угрозой.
Ева сидит у входной двери. Браслет отца лежит у неё на коленях. "Пожалуйста! Только вернись!"
Сигнал на браслете ознаменовал 21:00. Это значило, что весь анклав в одно мгновение перешёл в режим охраны.