Меня зовут Лидия Петровна. Шестьдесят два года прожито, сорок из них – рядом с Валерием Семёновичем. Время стерло острые углы молодости, оставив привычный уют: дача, телевизор, редкие визиты детей и внуков, встречи с немногими оставшимися друзьями. Казалось, все бури позади. Но иногда тишина – лишь обманчивая гладь перед штормом.
Валерий всегда был «королём» любой компании. Его байки, его «беззлобные» подковырки, его самоуверенный смех – неотъемлемая часть наших посиделок. Я давно научилась улыбаться в ответ на его шутки в мой адрес. Над моей «вечной рассеянностью», над «кулинарными экспериментами», над «женской логикой». Считала это платой за его обаяние, за общий покой. До вечера у Тамары и Николая.
Атмосфера была теплой: пирожки Тамары, домашнее вино Николая, воспоминания о студенчестве. Валерий, как всегда, в центре, подогретый вином и вниманием. И, как всегда, я стала его излюбленной мишенью.
«…А помните, – начал он, лукаво подмигивая, – как наша Лидочка на защите диплома…» Сердце упало. Я знала этот сюжет. Знала, как он его подаст.
«…Так перетрусила, – он сделал преувеличенно испуганное лицо, – что вместо «свойства» ляпнула «свОйства»! Весь зал ржал! Препод аж под стол нырнул! А Лида стоит, красная, как маков цвет, и глаза – блюдца!» Он сам залился своим же смехом. Тамара смущенно улыбнулась, Николай крякнул. Жар ударил мне в лицо. Эта история была моим давним кошмаром.
«Валера, ну хватит…» – попыталась я вставить, но он уже несся дальше.
«А уж кулинарные её подвиги! – он хлопнул себя по лбу. – Томочка, помнишь, дала ей рецепт гуляша? Так она соль с сахаром перепутала! Мы с Колей потом как шальные пчелы – от воды раздувались! Ха-ха!» Николай закашлялся. Мне стало стыдно за них.
«Валерий, – тише, но тверже сказала я. Он махнул рукой, глаза блестели от самодовольства.
«А венец творения! – он обвел всех торжествующим взглядом. – Прошлой зимой кран потек. Думаю, научу супругу жизни. Объяснил все, как дураку, инструмент дал. Возвращаюсь – потоп! Лида стоит в луже по щиколотку, ключом разводным машет, как Посейдон трезубцем, и смотрит на меня… с полным отсутствием мысли в глазах! Чистый лист! Ха-ха-ха!»
Его раскатистый смех повис в гробовой тишине, наступившей после его слов. Тамара замерла с подносом, Николай уставился в стакан. Их смущение, их неловкость за меня висели в воздухе густым туманом. И в этот миг во мне что-то *щелкнуло*. Не гнев, не обида. Ледяная, кристальная ясность. Сорок лет терпения. Сорок лет быть его шутом. Хватит.
Я не встала. Не вышла. Я просто перевела на него взгляд. Спокойный. Прямой. Как скальпель. Его смех оборвался на полуслове.
«Весело, Валерий Семёнович?» – спросила я тихо, но так, что было слышно каждое слово. Мой тон был незнакомым – ровным, без тени дрожи, без привычной покорности.
Он опешил. «К-конечно, солнышко! Шутки же!» – попытался он отмахнуться, но в глазах мелькнуло замешательство.
«Шутки, – повторила я. – Беззлобные. Как всегда. Разреши и мне пошутить? Всего одну историю. О тебе.»
В комнате стало так тихо, что слышно было, как капает кран на кухне у Тамары. Валерий нахмурился: «Обо мне? Да что ты можешь…»
«Многое, Валера. Многое. Например, помнишь, как ты так «успешно» пытался починить мою стиральную машину два года назад?» – Голос мой был сладким, как сироп. – «Ты так уверенно копался в ней, говорил, что это ерунда… А потом вызвал мастера, который сказал, что ты сжег плату управления, пытаясь «прозвонить» что-то паяльником? И ремонт встал в три зарплаты? Помнишь? Ты тогда очень просил меня никому не рассказывать, чтобы не позориться. Я молчала.»
Валерий побледнел. Николай невольно фыркнул, но тут же прикрыл рот. Тамара широко раскрыла глаза.
«Или вот, – продолжила я, делая паузу и глядя ему прямо в глаза, – твоя гениальная идея с «выгодной» покупкой той самой «редкой» монеты через знакомого? Ты так гордился, так хвастался перед коллегами… А когда эксперт сказал, что это грубая подделка, а твой «знакомый» исчез с твоими немалыми деньгами… Ты опять умолял меня молчать. Чтобы не прослыть лохом. Я молчала.»
На лбу Валерия выступил пот. Он попытался встать: «Лида, это не к месту!»
«Почему же? – улыбнулась я. – Разве шутки должны быть только в один адрес? Или тебе, как «королю юмора», можно, а мне – нет?» Я повернулась к Николаю: «Коля, ты же рыбак. Помнишь, как Валерий хвастался своим новым супер-спиннингом и тем огромным «лососем», которого «чуть не вытащил» в прошлом году на Оби?» Николай кивнул, недоуменно. «Так вот, «лосось» оказался здоровенной корягой. А спиннинг… – Я сделала драматическую паузу, глядя на побелевшего Валерия. – …он так яростно его дергал, пытаясь отцепить «рыбину», что сломал дорогущее удилище пополам о перила мостка. Весь вечер потом собирал обломки и умолял меня никому не сболтнуть. Чтобы не стать посмешищем.»
Раздался сдавленный смешок Тамары. Николай отвернулся, но плечи его дрожали. Валерий сидел, как парализованный. Его лицо было багровым, потом серым. Все его самоуверенность, все его бравада испарились, оставив лишь жалкое, униженное существо. Я видела, как рушится его тщательно выстроенный образ «умельца», «добытчика», «неунывающего балагура». Прямо здесь, перед его же друзьями.
«И самое забавное, – добавила я почти нежно, глядя на свои руки, – это твоя уверенность, что я, твоя «глупая Лидочка», ничего не вижу, не помню и не понимаю. Что я вечный фон для твоих острот. Я все видела, Валера. Все помню. И сорок лет терпела твои «беззлобные» уколы. Сегодня терпению конец.»
Я встала. Спокойно. Достала из сумочки ключи. «Я поеду домой. Одна. Тебе, думаю, есть о чем поговорить с друзьями. Или… помолчать.»
Я попрощалась с Тамарой и Николаем, которые смотрели на меня с изумленным уважением. Валерий не шевелился. Он смотрел в стол, не в силах поднять голову. Его поза, его сгорбленные плечи кричали о крахе.
«Лида…» – хрипло выдавил он, когда я уже была в дверях. – «Это же… низко…»
Я обернулась. Взглянула на него сверху вниз. Ледяным, безжалостным взглядом.
«Низко? – переспросила я. – Это ты сорок лет смеялся надо мной публично, считая это нормой. Я лишь… вернула тебе твои же шутки. Точными дозами. И без единого крика. Подумай об этом. Доброй ночи.»
Дверь закрылась за мной. В машине я не плакала. Я смотрела на огни ночного города. Во мне не было злорадства. Был холод. Пустота после долгой войны и странное облегчение. Я выбила у него почву из-под ног, не тронув ни копейки. Я уничтожила его репутацию в его же кругу, показав его несостоятельность, его ложь, его слабость. И сделала это с ледяным спокойствием, став зеркалом его собственной жестокости.
Дома я заварила чай. Спокойно. Сидела на кухне одна. За окном цвела моя герань, не обращая внимания на бури человеческие. Я знала, он приедет. Поздно. Возможно, попытается кричать, оправдываться, обвинять. Но его оружие – насмешка – было сломано. Его авторитет перед друзьями – развеян. Его уверенность в своем превосходстве надо мной – уничтожена. Теперь он знал: я помню все. И молчать больше не буду.
Пусть попробует теперь пошутить. Перед кем-то. Или хотя бы передо мной. Я ждала. Спокойно. С чашкой горячего чая и тишиной, которая наконец-то принадлежала только мне. И в этой тишине звучал эхо его собственного краха – куда более унизительного, чем любая финансовая потеря. Он потерял лицо. И я позволила ему это сделать. Хладнокровно. Без единого крика. Это и была моя месть. Точная. Окончательная. Безвозвратная.