Старый дом на тихой улице казался мне воплощением мечты. Высокие потолки с лепными розетками, дубовые двери с бронзовыми ручками, широкие подоконники, на которых так удобно читать книгу, поджав ноги... Когда я впервые переступила порог этой квартиры, меня обнял теплый запах древесины и чего-то неуловимо домашнего. Солнечные лучи, проникая сквозь кружевные занавески, рисовали на паркете причудливые узоры, а за окном шелестели вековые липы. Казалось, здесь поселится счастье. Но я и не подозревала, что главным испытанием окажется не ремонт, а соседка по подъезду — баба Нюра.
Первая встреча произошла на второй день моего новоселья. Я разбирала коробки с книгами, расставляя любимые томики на новых полках, когда в дверь раздался настойчивый, почти требовательный стук.
"Кто там?" — спросила я, протирая испачканные пылью руки о клетчатый фартук.
"Это я, соседка твоя," — раздался за дверью хрипловатый, словно простуженный голос. — "Нюра с третьего."
Я открыла дверь. На пороге стояла худенькая старушка в выцветшем сиреневом халате, перехваченном на талии потертым поясом. Ее седые волосы, собранные в неопрятный пучок, торчали в разные стороны, словно она только что проснулась. Маленькие, блестящие, как бусинки глаза с любопытством изучали меня, мою прихожую, заглядывали вглубь квартиры.
"Соль у тебя есть, родная?" — спросила она, не дожидаясь приглашения войти. — "У меня вся вышла, а борщ на плите, не приправленный стоит."
"Конечно," — ответила я, поспешив на кухню. — "Сейчас принесу."
Когда я вернулась с пачкой соли, баба Нюра уже стояла посреди прихожей, разглядывая мои вещи. Ее цепкий взгляд скользил по новенькому шкафу-купе, останавливался на зеркале в резной раме, задерживался на моих туфлях, аккуратно выставленных у порога.
"Ой, какие у тебя красивые часики," — протянула она, указывая пальцем с облупившимся лаком на настенные часы в стиле ретро. — "Дорогие, поди? Такие теперь в магазинах не найдешь."
"Это подарок родителей," — улыбнулась я, чувствуя легкое смущение от ее бесцеремонного осмотра. — "Семейная реликвия."
"Ладно, спасибо," — она взяла соль, сжав пачку в узловатых пальцах, и, не попрощавшись, вышла, оставив за собой шлейф дешевого одеколона с нотками лаванды и чего-то затхлого.
Так началась череда ее визитов, которые с каждым днем становились все навязчивее...
"Ой, девочка, спички есть?" — стучала она в дверь поздно вечером, когда я уже собиралась лечь спать.
"Утюг у меня сломался, одолжи свой, а?" — появлялась она ранним утром, когда я еще не успевала как следует проснуться, и мой взгляд только привыкал к солнечному свету.
"Пылесос мне на часок, пыль одолела!" — требовала она среди дня, когда я работала за компьютером, пытаясь сосредоточиться на важном проекте.
Я терпеливо выполняла ее просьбы, пока однажды все не изменилось...
Был дождливый октябрьский вечер. За окном хлестал холодный ливень, капли стучали по подоконнику, как назойливые гости. Я сидела на диване, завернувшись в мягкий плед с оленями, с чашкой горячего чая и новой книгой, которую давно мечтала начать читать. В квартире пахло корицей и яблоками — я только что достала из духовки пирог. Именно в этот уютный момент раздался знакомый, уже навязший в зубах стук.
"Войдите," — вздохнула я, не в силах игнорировать этот звук, зная, что пока не открою, покоя мне не будет.
Дверь распахнулась, и баба Нюра ворвалась в квартиру, как ураган. Ее халат был мокрым по краям — видимо, она бежала по улице под дождем. Лицо старушки было необычно бледным, а маленькие глазки бегали из стороны в сторону, словно искали что-то.
"Таблетку дай, голова раскалывается!" — потребовала она, хватаясь за виски костлявыми пальцами. Голос ее звучал хрипло и прерывисто.
Я нахмурилась, отложив книгу:
"Баба Нюра, прежде чем пить таблетку, нужно давление измерить. А лучше врача вызвать. Вдруг у вас гипертонический криз?"
"Да ну тебя!" — она фыркнула, и я почувствовала запах дешевого кофе и чего-то кислого. — "Какая там скорая, мне бы сейчас полегчало! Голова трещит, как будто молотком бьют!"
Я встала и направилась к аптечке.
"У меня только сильные обезболивающие, они вам не подойдут, особенно если давление скачет," — попыталась я объяснить, перебирая упаковки с лекарствами.
"Жадная!" — вдруг огрызнулась она, и ее лицо исказила гримаса обиды. — "Небось, жалеешь для старухи!"
Не дожидаясь ответа, она развернулась и выбежала в подъезд, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в серванте.
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Тишина. Лишь тиканье тех самых часов, которые ей так понравились, и шум дождя за окном. Но ненадолго...
Через несколько минут я услышала, как она стучит к соседке сверху — Марье Ивановне. Та, видимо, дала ей таблетку, потому что вскоре все стихло. Я вернулась к своему пирогу и книге, надеясь, что на сегодня инцидент исчерпан.
Но судьба распорядилась иначе...
Через два часа, когда я уже собиралась спать, на лестничной площадке раздались крики. Сначала приглушенные, потом все громче и отчаяннее.
"Убивают! Помогите! Отравили меня!" — вопила баба Нюра.
Я выскочила в подъезд, на ходу накидывая халат. Картина, открывшаяся мне, была словно из театра абсурда. Баба Нюра сидела на ступеньках, растрепанная, с красным, опухшим лицом. Ее халат был расстегнут, обнаруживая поношенную ночную рубашку. Вокруг уже толпились соседи: молодая пара с пятого этажа, студент-музыкант с гитарой за спиной, даже обычно не выходящий из квартиры старик-пенсионер.
"Она меня отравить хотела!" — кричала баба Нюра, дрожащим пальцем указывая на Марью Ивановну, которая стояла на площадке выше, бледная как полотно. — "Дала таблетку, а у меня теперь сердце колотится, в глазах темно, и язык не поворачивается!"
"Да я тебе обычный цитрамон дала!" — оправдывалась Марья Ивановна, и я заметила, как дрожат ее руки. — "Сама же просила от головной боли!"
"Врешь! Я чуть не померла! Это отрава была, я чувствую!" — баба Нюра начала театрально хвататься за сердце, закатывая глаза.
Вскоре приехали полиция и скорая. Пока медики измеряли бабе Нюре давление и температуру, участковый опрашивал соседей. Я стояла в стороне, кутаясь в халат, наблюдая эту сюрреалистичную сцену.
"Она сама ко мне пришла, просила таблетку," — объясняла Марья Ивановна, и голос ее дрожал. — "Я же не знала, что у нее на все аллергия! Я дала то, что сама принимаю!"
Я смотрела на бабу Нюру, которую врач усаживал на носилки, хотя она активно сопротивлялась, и думала, что легко могла оказаться на месте Марьи Ивановны. Эта мысль заставила меня вздрогнуть.
Когда шум утих, и все разошлись по своим квартирам, я еще долго стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине. Часы пробили полночь, а я все не могла заснуть, перебирая в памяти сегодняшние события.
С тех пор я перестала открывать бабе Нюре дверь. Но это, конечно, не остановило ее...
"Девочка, я знаю, ты дома!" — стучала она, когда я притворялась, что меня нет, затаив дыхание у двери.
"Жадная, все себе, все себе!" — кричала она в дверь, если я не реагировала, и ее голос эхом разносился по подъезду. — "Молодая, здоровая, а старухе помочь не хочет!"
Однажды я встретила в подъезде почтальона, разносившего пенсии. Увидев мой вопросительный взгляд, он кивнул в сторону двери бабы Нюры.
"Ваша соседка," — сказал он, понижая голос, — "всем в районе известна. То у нее соседи воду отравляют, то воры по ночам под дверью шарятся. В прошлом месяце участкового вызывали — утверждала, что через вентиляцию газ пускают."
Я вздохнула, поправляя сумку на плече.
"А что, раньше она была другой?"
Почтальон задумался, перебирая конверты в сумке.
"Да кто ее знает. Говорят, после смерти мужа совсем скисла. А муж у нее, слышал я, трагически погиб — на заводе авария была. Только это давно было, лет двадцать назад..."
В тот вечер я долго сидела у окна, наблюдая, как дождь стучит по стеклу, оставляя извилистые следы. В руках у меня был старый семейный альбом, который я недавно нашла среди коробок. Листая страницы, я думала о том, как легко можно оказаться на месте бабы Нюры — одинокой, никому не нужной, сжигаемой собственными страхами и воспоминаниями. Ведь ее агрессия и подозрительность, вероятно, были лишь щитом против всепоглощающего одиночества.
Но на следующее утро, когда я собиралась на работу, раздался уже привычный стук.
"Иголку с ниткой одолжи, пуговицу пришить надо!" — раздался за дверью хриплый голос.
Я молча положила иголку с ниткой на тумбочку у двери, закрыла глазок и, дождавшись, когда шаги удалятся, вышла в подъезд. На лестнице пахло дешевым одеколоном и старостью...