Глава 5. Девочка, не реви, ты ещё трахнешься.
Ася влюбилась. Без пафоса. Без плана. Просто — как падают в грязную лужу в новой юбке: внезапно, глупо и с тихим внутренним «ну всё, поехали». Ей — тридцать пять. Ему — двадцать пять. Актёр. С глазами, в которых жили сразу и Гамлет, и Шариков. Хрупкий, как понедельничная надежда.
С руками, тронутыми бессонницей и кефиром из студенческого холодильника.
Ася была драматург. С острыми плечами, утончённой злостью в голосе и способностью описать любую любовь лучше, чем пережить.
Она знала: это не роман. Это катастрофа в 3D. Только на этот раз она сама держала камеру, хлопушку и... сердце.
***
Голосовое
— Он прислал голосовушку, — сказала Ася, как будто призвала демона в кабинет психолога.
— Сколько секунд? — уточнила Юля, без лишних эмоций, как прокурор на допросе.
— Шестнадцать, — прошептала Ася, пряча телефон в карман, будто он был бомбой замедленного действия.
— Не любовь, — отрезала Катя. — Любовь начинается с сорока. Всё остальное — репетиция.
Ольга откинулась на спинку дивана, сделала глоток пива и фыркнула:
— Шестнадцать секунд? Это больше, чем длился мой последний брак. Береги. Это уже стабильность.
Ася нажала «play».
Из динамика вылился хрипловатый голос, обволакивающий, с налётом дешёвого театрального бархата:
«Слушай, я в метро. Не могу говорить. Думаю о тебе. Ты — как персонаж Чехова. Странная, но тёплая. Хочу поесть с тобой хурму».
Тишина. Сначала благоговейная. Потом подозрительная.
— Хурму? — переспросила Ольга. — Он уверен, что не тебя хочет съесть?
— Он поэт, — сказала Ася и, кажется, впервые за день улыбнулась.
— Он идиот, — сказала Катя, и её бровь была строже, чем законы о налогах.
Юля вздохнула. Глубоко. Устало. Как женщина, которая уже пережила и абьюз, и коуча по любви.
— Ась, ты только что открыла главу под названием «Ты ещё трахнешься».
— И с удовольствием, — подтвердила Ася. — С музыкой. С драмой. С проклятием в конце, если надо.
***
Сцена 1: вдохновение
Он стал её героем.
Она — его сценой.
Она писала пьесу.
Слова шли легко, как будто в ней самой сидела женщина, которая давно хотела закричать: «Мне можно!»
— Назову «У нас разные кастрюли», — сказала Ася подруге, поправляя очки.
— Почему кастрюли? — уточнила Катя.
— Он — лапша быстрого приготовления. Я — борщ с маринованными воспоминаниями. Мы не в одной кухне.
Ольга кивнула:
— Это не возраст. Это разница в температуре жизни. Ты варилась. Он ещё сырой.
***
Первая встреча
Встретились в баре, где всё пахло иллюзией секса и недобитым лаймом.
Он был с томиком стихов в руке. Она — с красной помадой и текстом пьесы в голове.
— Мне нравится, что ты не красишься, — сказал он, глядя так, будто видел её душу или хотя бы нижнюю полку в её шкафу.
— Я накрашена, — ответила она. — Просто с душой.
Он засмеялся. А она почувствовала, как её цинизм впервые за долгое время сдался. Хотя бы на минуту.
В ту ночь он читал стихи. Она — платила по счёту. Баланс шаткий, но пока всё было честно. Секс был не как в книгах. И даже не как в плохом кино. Он был… обычным. Смятые простыни. Тапки у изножья кровати. Его колено упирается ей в бедро, его нос щекочет ей шею, его дыхание — ближе, чем мысли.
Он поцеловал её неловко. Неумело. Как будто боялся — разбудить. Или сделать больно.
— Всё нормально? — шепчет.
Она кивает.
— Я просто не привыкла к тишине. Обычно после секса либо разговор, либо бегство. А ты… остался.
Он улыбнулся.
— А мне нравится просто быть рядом. Не бежать. Не петь. Не шутить. Просто быть.
Она снова кивает. Но внутри неё — не «да». Внутри — «я не знаю, как себя вести, когда меня не бросают сразу».
***
Утро. Штаб.
Юля ставит чайник. Катя режет хлеб. Ольга макает печенье в пиво. Да, в пиво. Потому что утро.
Ася сидит, закутавшись в плед, и говорит:
— Он был мягким. Не героем. Не мужиком «с планом на жизнь». Просто… теплым.
— А как в постели? — уточняет Катя.
— Как будто экзамен сдавал. Смотрел в глаза, как студент в деканат: «Я старался».
Ольга рассмеялась:
— Главное — чтоб зачтено.
— Неважно, что он не профессор, — добавила Юля. — Важно, что не ставил тебе двойку за тело.
Ася подняла взгляд.
— А если я сама себе ставлю двойку?
— За что? — хором.
— За то, что хотела больше. За то, что думала: «А вдруг?». За то, что надеялась, что этот странный юный актёр… не уйдёт.
Катя вздохнула.
— Ась. Все мы — взрослые, и всё равно хотим сказки. Но сказка — это не принц. Это ты, когда не предаёшь себя, даже если всё развалится.
Юля села рядом.
— Ты — не наивная. Ты — живая. Ты — не дура. Ты — женщина, которая не боится захотеть. А это, поверь, не слабость. Это — роскошь.
***
Вечером Ася писала.
Он лежал рядом. На животе. Слушал музыку.
Она — строчила монолог:
«Если ты уйдёшь — я не буду тебя удерживать. Но знай — ты был частью не только моего тела. Ты был разрешением. На чувство. На себя.
И за это — спасибо».
Она улыбнулась. Он ничего не слышал. Он просто уснул. Сладко. На её подушке. И это было…Достаточно.
Сначала он стал отвечать позже. Потом — односложно. Потом — не отвечал. Но сторис выкладывал.
Пляж. Кофе. Девушка. Пижама. Кот.
Подпись: «Матвей тоже влюбился».
Ася смотрела. Молча. В этот раз — не ревела. Просто: молча отодвинула тарелку. Удалить? Нет. Смотреть — тоже нет. Просто положить. Телефон. Сердце. Ожидание. Вечером она пришла к ним.
— Он исчез.
— Ты исчезла раньше, — сказала Катя. — Ты знала, чем закончится. Но решила пройти до финала.
— А может, я всё испортила? — Ася смотрела в окно. — Может, я показалась ему… взрослой? Слишком знающей? Слишком не «мур-мур»?
Ольга налила себе виски.
— Он мальчик. А ты — женщина. Не в смысле возраста. В смысле: ты умеешь видеть. А он — пока ещё боится быть увиденным. Ася улыбнулась.
— Грустно, когда ты не дура, а всё равно попадаешь в это.
— Потому что ты — не циник, — сказала Юля. — Ты просто умеешь любить без гарантии.
— И это плохо?
— Это — красиво. Но больно.
***
На следующий день он написал:
«Прости, затупил. Всё навалилось. Но ты — космос. Правда».
Она прочла. Не ответила. И впервые — не от гордости. А потому что не нужно. Она знала: Он не был злом. Он был опытом.
Глупым. Трогательным. И законченным.
***
Штаб. Они пили вино. Без повода. Просто потому что вечер.
— Девочка, — сказала Ольга, — не реви. Ты ещё трахнешься.
— Это ты сейчас как врач? — усмехнулась Ася.
— Нет. Как та, которая пережила хуже. И всё равно встала. И даже снова разделась.
Юля обняла её:
— Просто запомни: ты не осталась одна. Ты вернулась к себе.
Катя кивнула:
— Он ушёл. Но ты — осталась. И этого достаточно, чтобы назвать тебя победившей.
Ася закончила пьесу ночью.
Сидя в спортивных штанах. С жирным пятном от пиццы. С зачёсанными волосами. С чётким знанием: теперь она знает, кто её главная героиня. Там не было ни любви, ни мужчин. Там была женщина.
Одна. На сцене. В кресле. В свете лампы. С бокалом. И монологом.
«Я больше не жду.
Я не обещаю, не уговариваю, не держу.
Я не говорю: «Пожалуйста, не уходи».
Я не говорю: «Я подожду».
Потому что я — и есть действие.
Потому что я — не пауза. Я — текст.
И если ты не хочешь читать — иди.
Но я останусь.
И я буду звучать.
Даже если ты — не публика».
***
Утро. Кухня.
Подруги читают. Молча. По очереди. Кто вслух. Кто глазами.
Вино — ещё в бутылке. Никто не торопится. Никто не шутит.
Юля первой поднимает взгляд.
— Это… ты.
— Это мы, — сказала Катя.
— Это не про любовь. Это про жизнь, — кивнула Ольга.
Ася села. Не гордо. Не драматично. Просто — села. И сказала:
— Я написала это, чтобы не молчать.
Чтобы даже если меня никто не слушает — я всё равно говорила.
Юля налила вино. Осторожно. Как будто это ритуал.
— Я бы поставила это. Без мужчин. Просто ты. Просто лампа. Просто голос. А публика пусть сидит и не дышит.
Катя добавила:
— Ты не просишь сочувствия. Ты — даёшь себе уважение.
Ольга усмехнулась.
— Это самая сексуальная вещь, которую я читала за год.
Без трусов. Но с характером.
***
Они чокнулись.
Не громко.
Просто — потому что можно.
Потому что теперь — никто не один.
И потому что пьеса — закончена.
А история — только начинается.
Балкон.
Вино — в пластиковых стаканах.
Ветер играет шторами.
Солнце садится — не торжественно. Просто — как обычно.
И в этой обыденности — облегчение.
Ася закурила.
Катя читает новости. Юля пишет в блокноте. Ольга делает селфи, подписывает: «Живы. Даже если никто не спросил».
— Как ты? — спрашивает Катя. Ася пожимает плечами: — Как после спектакля. Где тебя не зааплодировали, но ты знаешь — сыграла честно.
— А текст?
— Отправила режиссёру. Сказала: «Ставь, если не боишься женщины без трагедии».
Юля налила вино.
— За что пьем?
Ася подумала. Недолго.
— За тех, кто всё-таки трахнулся.
Все рассмеялись.
А потом она добавила:
— Не только телом. Душой. Риском. Попыткой. И даже болью.
Ольга чокнулась.
— За женщин, которые теперь не стыдятся быть слишком. Слишком громкими. Слишком честными. Слишком взрослыми. Слишком живыми.
Юля кивнула:
— Твоя боль — не позор.
Она — доказательство, что ты была настоящей.
Катя подняла взгляд:
— Твоя пьеса — не о любви.
Она — о свободе.
Ты впервые не герой текста.
Ты — его автор.
И в этой тишине, среди мягкого света и хруста стаканов,
не было героизма.
Была только правда.
А правда — это когда тебе не страшно быть собой. Даже если не для кого.
После Секса жизни нет. Глеб Дибернин. (Глава 1)
После Секса жизни нет. Глеб Дибернин (Глава 2)
После Секса жизни нет. Глеб Дибернин. (Глава 3)
После Секса жизни нет. Глеб Дибернин. (Глава 4)
Книга. После Секса жизни нет.