Точно знаю точку отсчета увлеченностью акварелью. Мне десять лет. Бабушка дарит на день рождения книжку «Энциклопедический словарь юного художника». К статье «акварель» две иллюстрации – лесная дорога, уходящая в туман. И деревья на берегу. Почему мне тогда так понравились эти акварели уже не помню, но копировала я их много раз.
Это были работы Анны Остроумовой-Лебедевой — художнице интересной судьбы, которая превратила медицинские ограничения в искусство и не рассталась с любимым городом даже в блокаду.
Собрала для вас несколько удивительных человеческих фактов из жизни художницы, которыми и хочу поделиться.
Аллергия на масло? Не проблема!
Из-за аллергии на масляные краски и скипидар Анна не могла писать картины маслом. Но вместо отчаяния она открыла для себя акварель и гравюру, став в них виртуозом. Ее акварели ценили за легкость мазка и "чарующие переливы красок" (как писал А. Бенуа), а сама художница называла акварель "живописью души" — ведь каждую работу невозможно повторить.
Невероятная работоспособность и системность.
Анна всю жизнь вела дневники. В работе художника уделяла немало времени освоению ремесла. Изучала материал и инструменты, экспериментировала с сочетаниями красок. «Вырабатывая технику, я безжалостно уничтожала многое, не показывая никому, потому что получались вещи заработанные, несвежие. Билась без конца, но это ничего: я любила преодолевать трудности».
Порой считала свои акварели слабее гравюр.
«... Третьяковка купила у меня три крошечных вида Петербурга, сделанных акварелью, в размер открытки. Галерея осталась верна себе. Все эти годы она не желала меня купить, так как мои вещи — гравюры, а у нее нет граверного отдела. Эти три акварели милы, но слабее рядом же выставленных гравюр Петербурга, но так как это гравюры, то их не взяли. Я, в конце концов, в выигрыше, — ведь акварели стоят в три раза дороже.»
Главное вдохновение — Петербург. Даже в блокаду
Остроумова-Лебедева создала эталонные образы Петербурга: от серо-голубых пейзажей Миллионной улицы до заиндевевшего Инженерного замка.
В блокаду, когда ей предлагали эвакуацию, она отвечала: "Кожей приросла к его стенам". Вот отрывок из ее автобиографии:
«Писала часто в ванной комнате. Положу на умывальник чертежную доску, на нее поставлю чернильницу. Впереди на полочке - коптилка. Здесь глуше звучат удары, не так слышен свист летящих снарядов, легче собрать разбегающиеся мысли и направить их по должному пути. Окружающие тяжелые события, мои страдания были полным контрастом той счастливой полосе моей жизни, которую я в то время описывала и которая так давно была мною пережита. Я очень счастлива, что родилась в Петербурге, и что вся моя жизнь прошла в нем…» Ее работы 1941–1944 гг. стали цветной летописью стойкости Ленинграда.
Единственная женщина в "Мире искусства"
Ее родные с трудом принимали увлеченность Анны искусством. Брат как-то заметил в ответ на слова о трудности в учебе, что если б был талант, все давалось бы легко. Но он был не прав. Анна упивалась искусством, поступила в Императорскую академию художеств, сделав не вполне обычный для девушек того времени выбор. «Я в Петербурге, я в Академии, я начинаю новую жизнь!»
В эпоху, когда женщин в искусстве не воспринимали всерьез, Анна вошла в легендарное объединение "Мир искусства" — и осталась там единственной женщиной-художником. Ее поддерживали Александр Бенуа и Сергей Дягилев, который называл ее "самым интересным экспонентом"
Ненавистный портрет, ставший "визитной карточкой"
В 1896 году Федор Малявин написал ее портрет в пенсне и строгом платье. Анна возмущалась: "Ничего от моего облика и души!". Ирония в том, что именно эту работу чаще всего публикуют в статьях о ней. Художница даже писала в дневнике: "Как же так? Я же совсем другая!"
Гравюры она делала не в мастерской, а на пленэре.
Остроумова-Лебедева возродила в России цветную ксилографию. Вот ее воспоминания о том, как создавались некоторые гравюры. Поражаюсь: холод, болото, а она с доской и резцами. Еще и придумывает интересные приемы.
«И, несмотря на холод, всё-таки работала. Помню, как ходила на соседнее болото. Мне хотелось передать печаль и убогость этого места с хилыми, корявыми деревцами. Там, сидя на пеньке, положив на колени пальмовую доску, предварительно зачернив её, я, глядя на натуру, не наметив рисунка, вырезала её. Потом, на обратной гладкой стороне доски определила карандашом линию горизонта и с верхнего края до горизонта накатывала голубую краску и пальцем, завернутым в тряпочку, вытирала местами эту краску, подражая форме облаков. Затем от горизонта и до нижнего края накатывала краску, напоминающую болотистую почву и зелень на ней. Когда отпечатала ручным способом, который употребляла всю жизнь, потирая гладилкой по обратной стороне бумаги, положенной на доску с накатанной краской, - родилась гравюра «Финляндия с голубым небом». Причем на этой гравюре на каждом новом оттиске получалось другое небо, так как я нарочно варьировала его, вытирая тряпочкой по-новому.»
Ее гравюра "Сфинкс" украсила афишу премьеры Ленинградской симфонии Шостаковича в 1942 году.
Тут и добавлять ничего не хочется: два символа несломленного города вместе.
Почему ее история важна сегодня?
Остроумова-Лебедева доказала: искусство рождается не из идеальных условий, а из упорства. Аллергия, война, гендерные стереотилы — ничто не остановило ее. Ее дневниковая запись: "Я люблю не только изображать, но и находиться в этом" — могла бы стать девизом для всех, кто творит вопреки обстоятельствам