История о превратностях человеческой и арестантской судьбы.
Рассказ А.Игоревича "Старики и сало" из цикла "Невольная проза" написан в 2025 году. Книга опубликована в 2025 году в издательском сервисе "Ридеро" (ISBN: 978-5-0067-4083-9) в электронном и печатном формате. Книга доступна на площадках Ридеро, Литрес, MyBook, Livelib, Литнет, Amazon, Bookmate, Яндекс.Книги, Строки.МТС, маркетплейсах Ozon, Wildberries и других.
Рассказ является художественным произведением. Содержит специфическую лексику, сцены употребления алкоголя и табакокурения, при этом не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и табака. Произведение содержит изобразительные упоминания о противоправных действиях, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и табака. При возникновении зависимости обратитесь к врачу.
Категория 18+ - тематическая специфика, ненормативная лексика
Кому в наше время интересны стариковские байки? В самом деле: на дворе - век нанотехнологий, на пороге - эра искусственного интеллекта, и вдруг... истории из жизни каких-то стариков! Зачем? Они ведь своё отжили. И не предусмотрели в своё время тёплого местечка в грядущем водовороте событий. Будущее-то, как известно - за молодым поколением! А значит, им, молодым, и дорога! Старикам же остаётся почивать на лаврах, довольствуясь номинальным почётом и пенсией…
Но если уж, положа руку на сердце, назвать вещи своими именами, то придётся признать и то, что молодёжь у нас тоже не больно-то избалована вниманием: и на неё нынче времени не хватает...
Время теперь в катастрофическом дефиците! Информационный перегруз... Сетевой трафик… Реклама, мессенджеры, чаты, уведомления... Надо быть в тренде... Надо быть в курсе... Надо быть в топе.... Дедлайн, совещания, договора, кредиты, ипотеки, платежи, кэшбэки, страховка... Кибермошенники, звонки спамеров, стрессы, депрессии, психозы, персональные психологи... И деньги, деньги, деньги...
Время - тоже деньги. И чем больше денег, тем меньше времени! А чем меньше денег - тем времени ещё меньше! Эта нелинейная зависимость - парадокс современности. Теперь нет такого понятия, как "свободное время" - его попросту не существует. Угнаться за взбесившейся мирской суетой - вот единая и всеобщая цель. Всё успеть! Ничего не упустить! Не отстать ни на шаг! Не ослабить ритм… Такая разыгралась свистопляска внутри этого гигантского котла, что только брызги по сторонам да треск костей! Бурлят и клокочут вперемежку великие и ничтожные дела, исторические события и пустая тщета, увлекая в эту круговерть народы и правителей, святых и грешников, гениев и обывателей, старых и малых… Все в цейтноте!
Но порой случается и такое: засосёт этот бешеный водоворот то одного, то другого поглубже. И топит, и топит... А потом вдруг - р-раз!!! - да и выплюнет-зашвырнёт на долгие годы в какое-нибудь жуткое место - в чужой, неприветливый и мрачный мирок! Туда, где вместо дедлайна, тренда, кредитов и ипотек - целая уйма времени. Где всё за государственный счёт, и нет денежного обращения, зато бывают рады лишнему куску хлеба или щепотке вонючей махорки. Где ритм жизни обуздан, обкатан, размерен поминутно и упорядочен до крайности. Где не обходят пристальным вниманием ни стариков, ни молодых. Где для каждого найдутся дело в аккурат по плечу и хомут на размер больше - на вырост. Где старые бумажные книжки - отличная альтернатива бескрайней виртуальной реальности.
Кого ещё притопит этот водоворот? Кто на очереди? Не Вы? Дай Бог, дай Бог…
Одначе, зарекаться - грех! Лучше подстраховаться и вырваться ненадолго из рутины, дабы поучиться на чужих ошибках. Ведь герои нашего рассказа тоже не ждали, не гадали, что придётся встречать закат своей жизни, сидя рядом на одной лавочке в таком месте, что...
Впрочем, до полного заката у них ещё есть времечко. Оно и у вас найдётся. Главное - распорядиться им по уму...
1
- Эк, наяривает солнышко-то, - сказал Анатолий Ильич и сощурил маленькие глазки, отчего его морщинистое стариковское лицо и вовсе стало похоже на весенний гриб-сморчок.
- Ничего удивительного. Оно в принципе и должно наяривать, потому что оно - Ярило! - ответил собеседник, которого все звали Григоричем.
Анатолий Ильич вдруг перестал щуриться и недоумённо уставился на Григорича:
- Ты бы, это, с книжками-то поаккуратнее. Меру знай, а то, гляди, дочитаешься - совсем ум за разум заскочит!
Григорич тактично промолчал - он был на целых девять лет моложе Анатолия Ильича и спорить с ним считал проявлением неуважения.
Самому же Анатолию Ильичу Порясину шёл семьдесят девятый год. Маленького роста, сухонький и скрюченный, с виду он напоминал сказочного персонажа, даже нескольких одновременно, а больше всего - Чудо-Юдо из кинокартины Роу "Варвара-краса, длинная коса» в исполнении Георгия Милляра: большие волосатые уши торчком, лысина, тощая шея и крючковатый нос - такое забавное сочетание смешного и пугающего. К тому же кожа лица и рук его точь-в-точь была словно кора старого дерева - коричневатая, с глубокими трещинами-морщинами, наростами и бородавками.
Походка у Ильича тоже была своеобразная: он передвигался мелкими, но частыми шажками, как бы перебежками, почти не сгибая колен и шаркая подошвами по земле. "Ноги не гнутся", - пояснял Ильич. При этом старик опирался на кривую деревянную палку. От приличных промышленных бадиков и клюшек, сколь ему ни предлагали, категорически отказывался, ссылаясь то на их неудобство, то на старую свою привычку - сам смастерил себе посошок из упавшей от ветра ветки американского клёна, с ним и ходил.
Несмотря на ворчливость и такую необычную, даже немного отталкивающую внешность, по натуре дед Порясин был по-настоящему добрым, а также справедливым, приветливым к окружающим и охочим до разговоров. И назойливости, свойственной многим старикам, он себе никогда не позволял - старался лишний раз, как говорится, не лезть на глаза и тем более не быть кому-то в обузу. Словом, занимая отведённую ему экологическую нишу, старик никому ничем не досаждал и был вполне удобным соседом.
К тому же он слыл знатным рассказчиком: интересным, самобытным, можно даже сказать - с налётом фольклорности. Впрочем, без деревенской простецы тоже не обходилось - дед Порясин не чурался крепкого словца, но оно почти всегда было к месту, не лишено остроумия и вызывало у слушателей дружный смех.
Отдавая должное, окружающие, в свою очередь, относились к Ильичу с уважением и почтением, любили послушать его житейские истории и байки. Частенько даже малознакомые люди, взяв старика под локоток, сопровождали его в гололёд и помогали, когда надо, взбираться по лестничным ступеням.
Его приятель и компаньон Олег Григорьевич Ковалёв по внешности казался прямой противоположностью. Высокий, неплохо сложенный, несмотря на сутуловатость, - весь из себя такой ухоженный, холёный и гладкий. При этом он был одновременно и суетлив, и медлителен, а также неловок и неуклюж в движениях. Лицо у Григорича имело правильные черты, выдававшие в нём былого красавца и дамского любимца. Особенно отличались глаза - большие, карие, с маслянистым блеском, и губы - полноватые и сочные, несмотря на солидный возраст.
По характеру Олег Григорьевич тоже был большой добряк, но в отличие от старшего приятеля - непрактичный, рассеянный и доверчивый простофиля, всё принимавший на веру и за чистую монету. В общем, тютя тютей. В компании он любил больше послушать, чем говорить, поэтому тоже был желанным членом того сообщества, в котором они прожили бок о бок без малого три года.
Теперь о сообществе. Несмотря на то, что эти два почтенных джентльмена разительно отличались друг от друга на вид, было у них и нечто общее, что сразу же бросалось в глаза, а именно - форма одежды…
И Анатолий Ильич, и Олег Григорьевич были одеты в одинаковые чёрные спецовочные костюмы со светоотражающими серыми полосками на плечах и коленях, а на головах у них красовались чёрные аляповатые кепки, наподобие картузов, также с серыми полосами спереди вдоль околыша. Это были арестантские робы, а сами Ильич и Григорич - осуждёнными, отбывающими наказание в исправительной колонии строгого режима, проще говоря - в лагере…
Разговаривали они в тот день, греясь под тёплым апрельским солнышком на лавочке в локалке лагерного барака. Так в колониях называют огороженный участок территории, примыкающий к расположению отряда, в котором живут заключённые.
2
Но не только единая форма установленного образца и врождённое добродушие сближало двух стариков. Судимы они были тоже по одинаковой статье уголовного кодекса - за бытовое убийство… И вот тут-то, казалось бы, кроется противоречие: как так? Как добродушие может увязываться с таким ужасным преступлением?
Да вот так. Жизнь - штука сложная. Поди разберись, кто прав, кто виноват. Формально умышленного убийства-то не было ни у того, ни у другого. Случайно вышло всё, в результате ссор на бытовой почве, и от вины своей оба не отказывались.
Ильич по пьяному делу подрался с соседом-ровесником, таким же стариком. Тот порясинской бабке что-то не то пошлое, не то оскорбительное сказал. Вот Ильич и вступился за жену - ввязался в драку, а в итоге палкой своей, таким же самодельным посошком, какой и в зоне потом смастырил, треснул соседа по лбу. Как говорится - метил по лбу, а попал в лоб! И переносицу вдобавок ему здорово раскроил... Потом вроде замирились - выпили, как водится, самогонки. Сосед перед бабкой Порясиной даже извинился. А сам взял, да через день в больницу загремел! Ильич сам скорую вызывал (сосед-то одинокий был), и на носилки помогал укладывать, и хлопотал с отправкой. Гематома мозга, кровоизлияние, кома…
Вобщем, скончался сосед в больничке. А Ильич оказался на нарах - смерть наступила вследствие нанесения побоев.
Вину свою Ильич признавал полностью, каялся чистосердечно, не юлил, не отнекивался (сказывалось советское воспитание). Да и по соседу своему, надо сказать, горевал искренне… Если так уж рассудить - бились-то они честно, в равных возрастных и весовых категориях, оба с палками своими, будь они неладны, и, прямо сказать, уж не в первый раз. А самогонки сколько было совместно выпито за долгие годы! Ведь вполне могло бы выйти всё наоборот - Ильич с теми же равными шансами мог пасть на поле битвы, поверженный костылём соседа. Однако случилось то, что случилось. Знать, судьба так распорядилась…
Суд, конечно, учёл все обстоятельства деревенской драмы и назначил Порясину минимальное, как сказали, наказание в виде четырёх с половиной лет лишения свободы на строгом режиме. Более двух третей из них он уже отсидел, со дня на день ожидая вызова на комиссию по условно-досрочному освобождению.
Зэки все три года незло подтрунивали над стариком: мол, дед бабку к соседу приревновал. А Ильич и не оспаривал: потешайтесь, хочется-дак… Ещё и сам над этими шутками посмеивался, поддерживал насмешников:
- За что посадили, говоришь? Да соседа своего укокошил - к бабе моей приставал...
Ничего не поделать. Чёрный юмор в таких местах - как за здрасьте. Чего уж греха-то таить...
3
У Григорича была похожая беда.
Всё случилось в новогоднюю ночь. Жена к детям уехала, так уж вышло, в другой город - за внучатами присмотреть в праздничные дни. А ему в аккурат первого января выпало на смену идти. Здоровье есть - чего б не подработать, сидя на пенсии? Всё прибавка, хоть детям нет-нет, да подкинуть деньжат - внуков растить надо. Ну, и самим, с женой, чтоб не нуждаться...
В-общем, пришлось Олегу Григорьевичу Ковалёву новый год встречать одному.
А тут на беду (та же петрушка, что и у Ильича!) сосед пришёл - не ждан, не зван: "С наступающим! Давай, - говорит, - наливай, старина - праздник отметим!".
Что ж тут делать? Не выгонять же - Новый год всё-таки. У Ковалёва на кухне и столик уже накрыт был - всё чин по чину.
Григорич сам по себе хоть и рассеян был, нескладен, но во всём любил культуру. В квартире - чистота-порядок, на кухне - как у образцовой хозяйки, и на столе всё пристойно: закуски, салатики, рюмочки-тарелочки.
Не очень-то ему хотелось с этим соседом вошкаться - запойный был мужик, шумный, буянный. Нализаться уже успел - развязный весь такой, и перегаром от него на всю квартиру...
Решил Григорич, досадуя: "Ну, пусть посидит чуток. Выпьем, а там уж как-нибудь выпровожу, поем и лягу на диван телевизор смотреть".
Вышло, однако, совсем иначе. Сосед одну-другую вмазал, разомлел и уходить явно никуда не собирался. Мало того - свиничать начал: то рюмку на скатерть опрокинет, то закуску уронит на пол, то сморкнётся в кулак, то слюни пустит. Аккуратисту Григоричу это всё как серпом по одному месту. Поначалу увещевал терпеливо незваного гостя, взывал к порядку. А того, как на зло, всё развозит, и развозит нестерпимо...
Лопнуло ковалёвское терпение уже после того, как сосед, проглотив содержимое очередной рюмки и уже плохо соображая, смачно плюнул на пол! Прямо на новенький, заботливо застеленный Григоричем линолеум: утеплённый, специально купленный, чтобы внуки, приезжая погостить, бегали по нему своими ножками дедушке на радость...
Ковалёва можно понять: этот жлоб плюнул не только на пол - он плюнул Григоричу в душу, причём в тот её уголочек, где хранилось самое дорогое - то, что олицетворяло для него понятие тёплого и уютного семейного гнёздышка...
Вмиг обрушились все представления Григорича о гуманности, миролюбии и смирении - то, что он так старательно культивировал в себе все последние годы. Его лицо исказила жуткая болезненная гримаса, и хозяин молниеносным прыжком обрушился на загривок гостя, словно барс на буйвола!
Схватив за шиворот нахала-соседа, Григорич поволок было его в направлении прихожей, чтобы вышвырнуть вон - на лестничную площадку...
Однако, если сосед действительно был похож на буйвола - здоровенный такой амбал, то сравнение Григорича с барсом - не более, чем образная метафора. На самом деле он больше напоминал длинноногую и долговязую птицу вроде цапли или дрофы. И, стало быть, попытка выволочь противника на лестницу через всю квартиру была изначально обречена: сил и решимости достало только на то, чтобы тот через пару шажков грохнулся на пол, увлекая за собой табурет, на котором сидел, а самое ужасное - уцепившись за край праздничной скатерти, он стащил туда же и весь новогодний стол...
По мягкому линолеуму, мешаясь с остатками закусок, весело поскакали вилки и ложки, звонко забились друг о друга рюмки, тарелки, блюдца... И над всем этим, словно в насмешку, кувыркаясь, запрыгала "королева бала" - недопитая водочная бутылка!
Григорич на мгновение замер, опешив от ужасного зрелища, но уже в следующую секунду, извергая жуткие ругательства, затрясся в нервном исступлении, схватил сидящего на полу соседа за шиворот и принялся трясти его из стороны в сторону..! Тот недовольно и агрессивно замычал, не соображая в пьяном угаре, где он, и кто его держит за шкирку. А потом вдруг неожиданно резко, как говорят - на автопилоте, подался всей тушей на хозяина дома, отчего Григорич потерял равновесие и упал на четвереньки. Завязалась борьба...
Впрочем, длилась она недолго - не больше полминуты. Соседу сначала удался было реванш: захватив рукой шею Григорича, он крепко зажал её в локте, что называется - взял в клещи. Однако одержать окончательную победу оказалось суждено хозяину...
Сам Григорич вспоминал об этом неохотно, как бы оправдываясь:
- Ну, что? что ещё мне оставалось делать? Там ручища - как моя нога... Думаю - всё! конец! Или задушит, или шею сломает... Кричу - пусти! А он жмёт и жмёт - пьяный ведь, ничего не понимает... Вырывался я, как мог, руками его, ногами, и так, и сяк - всё без толку. Уже и в голове замутилось, и чувствую - отключаюсь... Мысль только мелькнула - всё, мол, Олежек - прощайся с жизнью... А тут вижу - нож рядом на полу валяется... Ну, которым хлеб резал, колбасу... Ну, и... Эхе-хе... Ну, вот что? что мне ещё было делать? Я ведь защищался... для самообороны ведь... - и горестно покачивал головой.
Необходимую самооборону ни на следствии, ни в суде Григоричу доказать не удалось - влепили восемь лет строгого за умышленное нанесение тяжких телесных, повлекших смерть потерпевшего. Благо, учли положительные характеристики, попытку оказания первой помощи, собственноручный вызов скорой и полиции, а то бы...
Надо заметить, что по приезду на место происшествия полицейским открылась та ещё картина: полный тарарам, перевернутая мебель, а на полу среди грязной посуды, объедков, осколков и лужиц крови - здоровенный бугай в отключке. А ещё - кровавые следы по всей квартире. Ни дать, ни взять - притон! Так и в протокол вписали. Можно себе представить, как выглядел при этом сам Олег Григорьевич Ковалёв: помятый, трясущийся, перепачканный в крови и новогодних салатах...
4
- Это кто это к нам идё-ё-ёт? - сладеньким дурашливым голосом, громко и нарапев протянул Ильич, притворно всматриваясь в сторону приближавшейся коренастой фигуры. - Уж не Рафик ли?
- Он, он. Раф. Кто же ещё, - улыбаясь, отозвался Григорич.
- Син кем!? - Ильич вдруг крикнул зычно и наигранно строго. - Калайсын?
- Как Майк Тайсон! - в рифму откликнулся подходивший - пожилой, но бодрый мужчина по имени Рафаил.
- Якши? Яман? - не унимался Ильич.
- Якши, якши... - ответил Раф, улыбнулся и потрепал Ильича по плечу. - Всё-то ты знаешь...
Ильич состроил хитрую гримасу и довольно произнёс:
- Раньше знать - не знал. А пока с вами сижу - все языки выучил: и по татарски могу, и по узбецки, и по армянски...
Рафаил, продолжая улыбаться, тоже присел на скамейку, рядом с Григоричем и осведомился как бы из вежливости, ради поддержания разговора:
- Загораем? Старые косточки греем под апрельским солнышком?
- Да-а-а... - степенно протянул Григорич.
- Греемся-греемся, - ответил Ильич. - И ты погрейся, бездельник. Ты-то, поди, ещё не старый?
- На пенсию вышел - значит, старый. Пенсию-то государство зря платить не будет, так ведь? - парировал Рафаил.
- Пе-енсия... - передразнил Ильич. - Какие твои годы? Я в семьдесят два ушёл. Да и то: кабы ноги не болели - дальше бы работал. А ты? Здоров ведь, как бык!
- Здоров-здоров, Иван Добров, - Рафаил пытался отшутиться. - На воле - работал бы и работал, пока здоровья хватит. А тут... Нет уж, сам понимаешь. Тут буду отдыхать, как в санатории. На воле отдыхать некогда было...
- Так-то - да. Базару нет, - согласился Ильич, но и отставать от Рафа не пожелал - в душе он его почему-то недолюбливал и постоянно норовил чем-нибудь поддеть. - Ну, а вообще, как сам?
- Как джип Ниссан, - снова попытался отшутиться Рафаил. Но, не почуяв подвоха, угодил прямо в расставленную ушлым стариком западню - Ильич на это, давясь от смеха, ехидно ввернул:
- Заднеприводной что ли? - и дробно загоготал дребезжащим голоском.
Удачная шутка рассмешила и Григорича, который даже достал из кармана опрятный носовой платок, чтобы промакивать на глазах выступившие от смеха слезинки.
Рафаил, ничуть не обидевшись, тоже поддержал прикол своим сдержанным смехом, приговаривая с лёгкой укоризной: "ай-ай-ай... фу... ну вот ещё... фу... придумает тоже...".
Смех у него был своеобразный - тихий, хмыкающий, с поддакиванием и разными приговорками: "Хм-хм-хм, да... Хм-хм-хм... да уж... скажет же, хм...".
Рафаил Тухфатуллин также был из "мокрушников" - сидел за умышленное убийство. И тоже по пьяной лавочке. Только потерпел, как считается, от него не сосед, а коллега по работе - мужичок из бригады слесарей, где сам Рафаил был старшим смены.
Никто из родных, знакомых и жильцов домов, которые обслуживала бригада Рафа, не верил, что это он совершил злодеяние, да и вообще, что этот флегматичный, кроткого и доброго нрава человек способен на убийство.
Выпивал, конечно, здорово - ничего не скажешь: почти каждый вечер приходил домой в той или иной степени под шофе. Но вёл себя при этом спокойно, вежливо, молчаливо улыбаясь такой, как бы виноватой улыбкой, и никогда не то, чтоб не буянил, а вообще не проявлял ни малейших признаков агрессии, ни разу никому не нагрубил. Вобщем, был Рафаил тихим, но безобидным пьяницей.
Однако, несмотря на это, характеризовался он с места работы и жительства исключительно положительно. Всю жизнь проработал на одном рабочем месте в системе ЖКХ: в ЖЭКе, в ДЕЗе, в управляющей компании. Менялись формы собственности, вывески, начальники и названия. Не менялся только бессменный сантехник Раф Тухфатуллин, которого знали все жильцы жилых кварталов микрорайона. Дом-работа, работа-дом. Мухи не обидит. Семья, дети, внуки. Всё в дом, ничего из дома. Дача, сад, огород - день год кормит. И всё такое прочее...
Беда случилась прямо на рабочем месте - в слесарной мастерской жилконторы. После работы сели выпить вчетвером - всей сменой: Рафаил - старший, и три его подчинённых слесаря-сантехника. Под дождём промокли на объекте в тот день - насквозь! Ну, стало быть, чтоб не заболеть, и выпили адекватно: до беспамятства, как говорится - в лёжку...
Очнулся Раф поздно вечером там же, где и сидел - за столом, точнее - сидя на стуле, уронив голову на стол. Приподнялся - глядь: двоих нет - ушли, наверное; а один - тут, на полу лежит. Окликнул его - не отвечает. На часы глянул - давно домой пора идти. Встал с трудом: возраст всё-таки - без малого шестьдесят, да ещё голова трещит с похмелья. Подошёл к лежащему, потормошил - не реагирует, как неживой. Туда-сюда, поднять его попытался - никакого толку. Присмотрелся - а и впрямь не живой! Не дышит!
С Рафаила хмель как ветром сдуло - скорее звонить: в дежурную часть, потом начальству: так, мол и так...
Что уж там произошло на самом деле - кто мужичка того по затылку ударил, сам ли ударился - никто не знает, и вряд ли когда-либо узнает, а из присутствовавших в тот вечер в слесарке - никто ничего не помнил. Ссадины на руках у всех четверых были - работа такая, что перчатки не спасают, необязательно же из-за того, что били кого-то. А вот на лицах, кроме как у одного - потерпевшего, ни у кого не написано было, что в драке участвовал...
Вобщем, что там случилось, и как - неизвестно, но следствие доказало, что виновник - Раф Тухфатуллин, и суд дал ему семь лет и шесть месяцев колонии, как говорят зэки - семь с половой. Вот такие дела...
Первый год на зоне ходил Рафаил сам не свой: подавленный, потерянный, сторонился общения. Работал по специальности - простым сантехником. Вскоре документы какие надо собрали и пенсию ему назначили...
Время лечит всё. Как ни странно, но жизнь по распорядку пошла Рафаилу Тухфатуллину на пользу: трезвость, соблюдение режима дня и всего остального - внесли свою лепту. Оправился мало-помалу Раф, повеселел, раздобрел. С работы ушёл тихо-мирно - в бараке сидеть, чинить там чего-нибудь от случая к случаю. Занялся физкультурой, курить бросил. Упитанный стал такой, бодрый, гладенький - не узнать прежнего Рафа!
А вот характер его - от хорошей ли жизни или ещё отчего, но начал потихоньку портиться. Спокойным, неконфликтным и незлым он, конечно же, остался - это уж натура такая. Но появилась у него в характере какая-то новая вредная черта - говнистость, как Ильич ни скажет. Такое с бывшими выпивохами частенько случается. И это ещё полбеды. Прижимист стал Раф, скуповат на деньги и продукты - вот такого за ним раньше точно не водилось…
Может, за это и недолюбливал Ильич Рафа - всё норовил чем-то поддеть, подковырнуть, на смех его выставить. Впрочем, тому - ни горячо, ни холодно. Как с гуся вода!
5
- Ну, а сам-то как? - поинтересовался Раф у Ильича и добавил, пытаясь отшутиться в отместку. - Не жмёт, не трёт?
Ильича трудно было застать врасплох. По части шуток и прибауток он был мастак.
- Не жмёт! - громко ответил он и далее отчеканил скороговоркой. - Не жмёт - не трёт - не пучит - не хлобучит! По-стариковски: утром встал - ежели нигде не болит, значить - помер.
Все трое на это рассмеялись: вяло, лениво, но каждый в своей манере.
Григорич зевнул и добавил:
- Да уж, Анатолий Ильич, тебя-то, конечно, и не пучит, и не хлобучит... Каждую ночь не сплю - боюсь, со шконки сдует.
- А я причём? Я тут не причём - это злые духи выходят, - ответил старик. - Они, духи-то, сначала в местной кормёжке заводятся, а оттуда в нас запрыгивают... О! - спохватился. - Да ведь обед скоро! Чё там сёдни дают, не слыхали?
- Чё-чё... Шашлыки на шампурах! - съязвил Раф. - Как всегда - перловка и сало это вонючее.
- Охо-хо, и правда: по меню - гуляш, а в миске сало варёное. И запах... Что за сало такое? Испорченное, что ли, - сетовал Григорич.
- Да не, - начал пояснять всезнающий Ильич. - Это хряк невыложенный. И то, шныри столовские для козлов мясо отмочат в уксусе и сготовят чего. А нам, рядовой пехоте, сало скармливают.
- Как-как? Невыложенный? Как понять, - спросил у него Григорич.
- Да так! Эх, темнота - городские, - досадливо поморщился и принялся разъяснять Ильич. - На мясо борова растят. Их поросятами кастрируют. А хряк - не кастрированный. Чтоб свинок крыть. У их мясо - страсть какое вонючее. Вот, хряк, значить, своё отработал - нового завели, а старого забили: зэкам на стол и такой сойдёт...
- Эх, я б сейчас от нормального сальца не отказался! Хоть солёного, хоть копчёного, - мечтательно произнёс Рафаил.
- Ты ещё куда лезешь, татарин! - удивлённо воскликнул дед Порясин. - Гляди-ко - туда же! Сало! Какое тебе сало? Тебе по религии не положено!
Раф широко улыбнулся в ответ:
- Я татарин с эсэсэровским ещё воспитанием. И в армии служил. Там свиной тушёнки довелось покушать - ой-ой-ой! И ели, на религию не смотрели - за уши не оттащишь. Это сейчас - халяль-маляль, разбираться научились. А мы - старой закалки, советской. Религию чтим, конечно, а как привыкли питаться, так уж и будем - нас поздно переделывать... Тоже скажешь - а то я водку салом да колбасой краковской со шпиком ни разу не закусывал!
- Да чё ты в сале можешь понимать? - всё равно не унимался дед. - Ты ж, как и Олежка, вон, - кивнул на Григорича, - городской!
Григорич с Рафом в ответ загудели, возмутились - что, мол, если городские, то и в сале не можем разбираться?
- Я, например, сам солил. С чесночком, с перчиком! - резюмировал Григорич.
- А я на рынке покупал, - вставил Рафаил.
Ильич только махнул на них рукой, как бы говоря: ну-ка вас, знатоки выискались, и отвернулся...
Достав из кармана портсигар, старик бережно раскрыл его, извлёк оттуда сигаретку и закурил. Попыхтев дымом, он задумчиво, как бы с ностальгической грустью произнёс:
- Я этого сала да окороков всяких солил-пересолил, коптил-перекоптил столько, что вам и не снилось... И для себя, и на продажу, и не только сало...
Григорич с Рафом миролюбиво и охотно согласились: ну ты-то конечно, никто и не спорит...
6
По асфальтированному участку локалки, радуясь первому настоящему весеннему теплу и звонко чирикая, прыгали воробьи.
- Эх, я, наверно, не доживу до этого УДО. Сердце чё-то... - Ильич с редкой для него горестью покачал головой.
- Да ты что? Брось, Ильич. Ерунду какую-то мелешь, ей-богу, - забеспокоился Григорич, удивлённо глядя на старшего своего товарища. - Потерпи - немного же осталось до суда. Доживёшь! Куда ты денешься? Тебя там и бабушка ждёт-не дождётся. Сердце! У меня не лучше - сам знаешь, какая аритмия. И на погоду тоже... Если уж так плохо - иди, ляг в санчасть, полежи там...
Раф тоже пробормотал что-то укоризненное, поддакивая Григоричу.
- Лягу, так и не встану! - сказал, как отрезал, старик.
Посидели молча - задумались каждый о своём.
Вдруг Ильич, как ни в чём ни бывало, улыбнулся и мотнул головой в сторону воробьёв, которые устроили задорную возню возле лужицы на асфальте:
- Эк, купаются! Значить, быть теплу! Смотри-ка, чё устроили... Хорошая птичка - воробышек. Живая, весёлая! Люблю я их...
Помолчал немного, закурил ещё сигаретку и начал рассказывать:
- Помню, в совхозе-то работал когда - на обед домой не ездил. Я ж на ЗИЛу работал - сколько топлива сожгёшь туда-сюда кататься? Я лучше сэкономлю и в канистру солью... это ладно, я не о том. Старуха, значить, мне с собой поесть с утра завернёт, и я обедать не домой, а на речку заезжал - на природе-то, на воздухе, оно и естся лучче, и отдыхается. А там - красота! Место у меня любимое было - всегда туда и съежжал с дороги. А там, значить, берег пологий, а дальше - обрыв, прям над речкой. А в обрыве этом - норы. И в них воробьи жили...
- Ласточки, наверно, - ввернул поправку Рафаил.
- Сам ты ласточка! - обиделся дед. - Говорю же - воробьи! Вот вы, татары, все настырные, за что вас не люблю. Говорят ему - воробьи, а он наперекор - ласточки!
- Вообще-то, воробьи в норах вроде не живут, - включился в намечающийся спор Олег Григорич. - В норах ласточки живут, зимородки всякие...
- Ещё один умник нашёлся! Зиморо-о-одки... - передразнил дед. - Ты зимородка-то видал хоть раз? Или опять в книжках своих вычитал? Зимородок, он зелёный, как попугай, и за рыбой охотится. А эти - серенькие! Я те говорю - брось свои книжки читать! Не к уму тебе! Вон профессор, и тот чокнулся - дочитался книжек! Вчера-то чего отчудил опять… А ты лучше скажи - анекдот про воробьёв знаешь?
- Да нет вроде, не знаю...
- А ты, татарин, знаешь?
Рафаил пожал плечами.
- Тоже, значить, не знаешь. Тогда слушайте. Два воробья зимой в мороз сидят на ветке голодные. Один и говорит: "Если б я был миллионером, то купил бы батон с маком. Мак бы выклевал, а батон выбросил, на хер, на дорогу!". Второй говорит: "А если б я был миллионером, то купил бы булочку с изюмом. Изюм бы выклевал, а булку б тоже, на хер, выкинул на дорогу!". А тут ворона мимо пролетала. Ну, и кричит им: "Эй, миллионеры! Там лошадь прошла - летите скорей, а то на горячее опоздаете!".
Григорич с Рафом дружно рассмеялись: первый заливистым хохотом, второй - своим хмыканьем с поддакиваниями. Ильич улыбался, молча покуривая…
- А это какой профессор, говоришь, учудил? Из восьмого барака? - полюбопытствовал Раф, отсмеявшись.
- А то какой же? - буркнул в ответ Ильич.
- Так у нас ведь их два, кажись. В пятом ещё один есть.
- Того я не считаю. Там окромя очков и лысины ничё профессорского...
- А этот-то чего, говоришь, отчудил? А, Ильич? - проснулось любопытство и у Григорича.
- Я вчера в ларёк ходил. - принялся рассказывать Анатолий Ильич. - Смотрю - грузовик стоит - котловка, и чё то с него то ли выгружают, то ли загружают - мешки какие-то на земле лежат. Ну, и завернул поближе, в курилку - самому интересно стало. Тут в мешке и завизжало! Мак-каламак, в мешках-то - поросята! На подсобный хоздвор, значить, привезли, а може - увозят, не знаю. А профессор в клумбе с цветами возился. Так он как визг услыхал - бросил свои цветы и к мешкам бежать! И... каждому мешку поклонился чуть не до земли! Да ещё бормочет чё-то. Я ему - перегрелся что ли? иди, мол, покури. Угостил - дал ему сигарету. Спрашиваю - ты чё там, кому раскланивался? Поросятам, говорит. Зачем? - спрашиваю. А я, - говорит, - слово себе дал: как свинью увижу - благодарить буду с поклоном, что порода ихняя не дала голодать в тяжёлые времена... Понимать, я его понимаю. Но так-то уж к чему?
- Да-да, - решил добавить Григорич. - По зиме в столовой от капусты все носы воротили - надоела уже. А он, ничего себе - уписывает! И, говорит, после освобождения, если вдруг разбогатеет - поставит два памятника: капусте и свинье! В капусте, говорит, все витамины, а в сале - калории и арахидоновая кислота! За счёт них, говорит, жив и здоров до сих пор...
- Чего? Кислота в сале? Ну, точно - ку-ку! - перебил дед.
- Это соединение такое... - начал было Григорич.
Но Ильич опять перебил:
- Соедине-е-ние... Вас бы вот с профессором с этим соединить... Ты слыхал, Раф? Учёные наши торчёные дофилософствовались! Кислоту в сале открыли! А мы, дураки деревенские, сто лет ели и не знали - думали оно сладкое, а оно, хвать - кислое, оказывается...
Рафаил согласно кивал, хотя был полностью на стороне "учёных" - сам читал про это в журнале. Но очень уж ему не хотелось перечить Ильичу. Он решил перевести разговор в другое русло и мечтательно протянул:
- Опять вы про сало! Аж слюна пошла - аппетит как разыгрался...
- А что не купишь? - перекинулся на него Ильич. - Это профессор - да, тот гол, как сокол; что у латыша - хрен да душа. Метлой машет, в грядках ковыряется за копейки. А у тя пенсия - возьми да купи. Нас заодно угостишь!
- Да ты что, Анатолий Ильич? - Раф удивлённо взглянул на Порясина. - Его ж не продают в нашем ларьке!
- А ты в передачке закажи и затяни сюда.
- Ау, Ильич! - включился в их диалог Григорич. - Запрет же на свинину! Ты забыл что ли? Уж больше года. В передачках нельзя ни сало, ни колбасу свиную, ни тушёнку. Из-за африканской чумы...
- Да-да, - подтвердил Раф, - только говядину и курятину. Не берут в передачку, если хоть шпик свиной написан на этикетке.
- Знаю я эту африканку, - Ильич снял фуражку-феску и почесал лысую макушку. - В деревне у нас на ферме карантин был из-за неё. Это её дикие кабаны разносят. У нас ещё ничего. А в соседних сёлах сколь свиней побили - страх! Да пожгли кое-где вместе с фермами. А тут, значить, в зоне подсобное хозяйство - свинарник. Вот и запретили свинину с передачками пускать. Ясно... хотя... Дурь это всё! Это нарочно придумали, чтоб у частника поголовье выбить. Мы эти дела знаем... Эх, правда, всё вспоминаю, как коптил свининку: окорока, ветчину, сало - ешь сколько хочешь! А бабка моя сольтисоны делала - ум отъешь! Да чё свинина! По осени гусей целиком коптил - вот это дело! Бывало, в погреб залезешь, а там - рядами гуси копчёные висят! Мякоти кусок оторвёшь на закусь, и наверх! Там соточку хлопнешь и закусишь гусём - мясо мягкое, как хлеб!
- Хорош, Ильич! Так натурально всё рассказываешь - аж скулы сводит! Слюнями захлебнуться можно.., - взмолился Григорич.
- А я вчера видал - в нашем бараке обиженные сало ели. А где взяли - не говорят, - поведал Рафаил.
- Да в столовой же и взяли. По любому, там втихаря солят, - предположил Ильич. - Ну, а чё ты? Попросил бы у них кусочек!
Григорич с Рафом рассмеялись - мол, взял бы, да тюремные законы запрещают.
- Да кто вам сказал, что запрещают? Это смотря как взять. Анекдот такой есть. В хату к первоходу заводят петушка, а у него с собой - шматок сала! Первоход говорит: угости! А тот: я, мол, обиженный - у меня брать ничё нельзя, не то сам загасишься. Первоход на это: ну, ладно, тогда не надо. А заводят, значить, того же петуха с салом к зэку-второходу со строгого режима, так зэк ему: уделишь сальца? Тот: я обиженный. Зэк: а с какого края ты его ел? Вот с этого? Берёт заточку и другую половину себе - хлоп! А тут завели его в хату к рецидивисту с особого режима. Он и кричит петушку: кидай сало на общак! Тот: не могу - я обиженный. А особик и говорит: это ещё обосновать надо! Вот так! И ты б взял у них сало и сказал: это, типа, ещё доказать надо!
Старики дружно расхохотались - анекдот всем пришёлся по нраву и в аккурат вписался в тему разговора.
- А я вот слыхал такую историю, - Рафаил был не ахти каким рассказчиком, но всё-таки тоже решился внести свою лепту. - Где-то на пересылке сидели в хате два хохла. А тут ввели к ним мужичка. Он им говорит: здорово, мужики, я почти трое суток не спал, после, типо того, побазарим. Сумку-сидор на пол поставил, а сам на шконку брякнулся и уснул мертвецким сном. Хохлы туда-сюда - кто такой? откуда? Один и говорит: а давай сидор его откроем - посмотрим. Другой: да ты шо? не по понятиям как-то получится. А первый: он нам даже не представился - кто, шо, какой масти; давай откроем, мы же брать ничего не будем, а посмотрим только. Вобщем, уговорил. Открыли сумку. Ну, там шмотьё, мыльное-рыльное, дрянь всякая, а на дне - кусок сала в кулёчке!!! Ну и загорелось у обоих - давай хоть по кусочку попробуем! А боязно - без спросу-то брать нельзя, ещё не хватало, чтоб крысами объявили... А сальцо-то коричневато-золотистое такое - похоже, копчёненькое! Короче, терпели-терпели хохлы, но всё ж не устояли перед салом - слопали весь кусок! Вещи обратно в сидор сложили. И ждут...
- Это враньё всё, - проворчал Порясин. - Сколь хохлов повстречал, а сало не больно-то кто у них и ест. Тем более, что из чужого сидора, да так внаглую ещё. У нас его куда больше любят. Даже татары... некоторые...
Ильича явно переполняло чувство, похожее на ревность: и то, что он эту историю раньше никогда не слышал, и тем более, что рассказывает её Раф, а не он - всё это заедало самолюбие старика.
- Ну, Ильич, дай послушать - Григоричу не терпелось узнать развязку.
Да и сам Ильич в душе был очень даже не против послушать, чем же всё-таки закончится эта история. Поэтому ещё немножко поворчав для вида, он закурил и буркнул в сторону Рафа:
- Ну. Дальше-то чего? Рассказывай, раз взялся.
Рафаил улыбнулся загадочно и принялся за продолжение своего рассказа:
- Ну, и вот. Сидят они, значит, ждут, когда хозяин сала проснётся. А тот, спустя время, встал, умылся, за себя накидал: кто, откуда, куда, и начал свои шмотки перебирать. Обнаружил, значит, пропажу и спрашивает: "Пацаны, у меня в сидоре кусок сала был. Вы его не видали случайно?". Те: "Нет, нет, не видали, не знаем...". А он: "Эх, жалко! Как же я без него? Пять лет его с собой таскал - ...петухам жопы смазывал!".
Эффект, надо сказать, действительно удался на славу: через пару секунд гробовой тишины Григорич замахал руками и залился звонким хохотом, а Ильич беззвучно склонился вперёд и упёрся лбом себе в колени, лишь острые лопатки его судорожно затряслись, проступая сквозь ткань лагерной робы.
- Леший ты... шайтан т-тат-тарский... ет-титский с-свет! Ч-чуть не уг-гробил.., - сквозь слёзы, заикаясь, выговорил Ильич. - Я ить м-мало не ок-кочурился... со смеху...
Григорич был вообще не в состоянии что-либо комментировать: он долго не мог просмеяться, а в промежутках - постанывал и приговаривал: "Золотистое... копчёненькое...".
7
- Вот скажи теперь - где ты эту историю откопал? - Ильич вполне пришёл в себя, и ему не терпелось хоть чем-нибудь осадить Рафа. - Это ж, по любому, байка какая-то или анекдот поди?
- Вот чего не знаю - того не знаю. Я это ещё в СИЗО слыхал. За что купил, за то и продаю, - Рафаил, довольный собой, откинулся на спинку скамейки, прищурился на солнышко и стал похож на сытого кота.
Однако, ни он, ни два его приятеля: Ильич с Григоричем - сытыми, конечно же, не были. До обеда оставались считанные минуты. Да и та мизерная порция баланды с вонючим салом, что ожидала каждого из них в столовой, если и могла худо-бедно насытить, то ненадолго...
- Э-эх. Как говорится - соловья баснями не кормят. - с грустцой протянул Григорич.
- А я гляжу - ты больно уж специалистом стал по птицам: то зимородки у тебя, то соловьи.., - проворчал в ответ Ильич. - А соловьём-то ты кого обозвал? Рафа что ли? Вот вместо чем плакаться, скажи лучче: почему пенсию на еду не тратишь? Купил бы консервов там, в ларьке, пряников, колбасу, сырков плавленых - и сидел бы сыт, не жужжал... Небось на книжки свои расходуешь? А то мало их в библиотеке... Я вот, к примеру, сам знаешь, домой бабке отсылаю - она решит, как лучше истратить. На сигареты оставлю, печенья к чаю возьму - мне хватит. Остальное - домой. Там нужнее. Зато сижу на попе ровно, не ропщу. А вы? Размандырите все деньги на глупости, а потом зубами щёлкаете - ваша же кишка, видишь ли, на вас ругается!
- О, Ильич, как будто ты не знаешь, что я тоже домой отправляю! - обиженно возмутился Григорич. - Там жена, дети, внуки. На подарки им постоянно отсылаю - на каждый праздник. И за квартиру надо заплатить - сейчас ведь эта коммуналка ого-го как кусается. Тут не до жиру... сам знаешь...
- Знаю-знаю... кошку Раю! - поддразнил его старик. - А ты, татарин, чё? Домой разве не шлёшь? Или копишь на чё? На пышные похороны - вроде рановато...
- Шлю помаленьку, как не шлю? - Раф хитро улыбнулся. - И питаюсь с ларька. На здоровьи не сэкономишь - это я тут понял. Но и не шикую - ни к чему. Всё хорошо, когда в меру. Да и коплю по чуть-чуть. На освобождение...
Ильич с Григоричем недоумённо переглянулись: Рафу ещё трубить и трубить до освобождения, даже если на УДО рассчитывает, а уж копить вздумал.
- Да. Откладываю на чёрный день, - продолжал Рафаил, заметив удивление компаньонов.
Тут он чуток замялся, видимо, раздумывал, стоит ли провоцировать насмешки от Ильича, но всё-таки решился поведать свой секрет:
- ...Даже не то, чтоб на чёрный день. А мечта у меня есть... Не сейчас, конечно, а когда всё это, наконец, закончится. Вобщем, хочу накопить и поехать отдыхать на море! На курорт какой-нибудь. На Чёрное или Азовское… Хотя, если постараться, то можно даже на Кипр или в Турцию, или...
- Лучше в Турцию ехай, Рафик, - посоветовал Ильич с наигранно деловитым видом, явно задумав какой-то подвох. - Там тебя лучче примут - за своего сойдёшь. А в других странах заблудишься ещё - ни бе, ни ме, ни бельме...
- Бельме-бельме, - как смог, парировал Раф и следом поделился ещё одной заветной мечтой, так сказать - в рамках программы-максимум. - А мало ли, если вдруг свалится такая финансовая возможность, хотелось бы съездить или в круиз на морском лайнере, или на какой-нибудь крутой морской курорт: Канары, Сейшелы, Мальдивы, короче, туда, где богатые иностранцы отдыхают - миллионеры долларовые. Просто, хотя бы одним глазком посмотреть, как люди живут...
Анатолий Ильич промолчал, сам о чём-то задумавшись. Зато Олег Григорьевич Ковалёв, на лице которого от последних слов Рафаила заиграло одухотворение, вдруг приосанился и торжественно заявил:
- Молодец Рафик, что сказал это! Спасибо тебе! Тогда и я открою свою тайну! Я тоже хочу накопить денег и после всего этого кошмара съездить в Москву и в Питер! В Третьяковку! В Эрмитаж! Я ведь там ни разу не был! В Петергоф обязательно! На Красную площадь...
- В Мавзолей не забудь.., - не удержался, чтоб не съязвить, Ильич.
Но Григорич так увлёкся, что не обратил на это никакого внимания и вдохновенно продолжал:
- ...И вообще, посетить разные исторические места, музеи, театры. А если вдруг так случится, что ненароком разбогатею, то обязательно поеду в тур за границу: во Францию - в Париж! В Италию - в Рим! В Бельгию, Голландию...
...Дребезжащий женский голос по громкоговорителю бесстрастно и безжалостно прервал тираду Григорича:
- Объявляется построение на обед для осужденных отрядов: два, четыре, шесть! Осужденным построится в столовую учреждения поотрядно, побригадно, по пять человек!
Анатолий Ильич Порясин встал с лавочки, опираясь на свой кривой посошок, посмотрел с доброй иронией на своих приятелей и тихо сказал:
- Ну что, миллионеры-воробышки? Полетели? А то... на горячее опоздаем!
2025 г.