Неолит

Я не знаю, слышите ли вы меня, знаете ли обо мне. Я не знаю даже, где буду я сам. Мне непривычно говорить это «я» так одиноко, его путь в отрыве от всего мне неизвестен. Нельзя более делиться мыслью, и старших нельзя попросить передавать в поколениях мои слова — ведь у меня даже нету слов: они ускользают, стоит произнести.

Но, пока я еще здесь, пока еще остались люди и пока горит огонь рядом с моей хижиной, я попытаюсь донести хоть что-то. Увидите ли вы мои рисунки? Поймете ли что-нибудь? Сохранятся ли они вообще? Надеюсь. Камень и кость — прочный материал, почти такой же, каким был когда-то рассказ. 

***

Нас было не слишком много: запах от первого очага доходил до последнего без ветра. Еды хватало: где-то после второй-третьей зимы каждый чувствовал пищу от земли, и пища от старших поступала тоже регулярно: чаще от старших с чешуей, что плещутся в текущей воде неподалеку, и с копытами, что щиплют траву, но иногда даже великие братья с густой шерстью оказывались на наших кострах. После я, как шаман, благодарил их. Мы жили, спали кто в обнимку, кто один под своей шкурой, видели солнце, прятались от холодной нетекущей воды и весело брызгались под теплой, радовались новым пришедшим и провожали отлучившихся, чтобы потом с танцами встретить их вновь. Я баловал всех поделками из кости и зуба старших, из плоти земных древних, изображал что мог: и нас, и самих старших, и духов. Древние были равнодушны, они жили совсем иначе.

Но в самой сути нашей, кажется, таится жадность и стремление обладать камнем, что не сможешь унести. И мы тогда тоже были недовольны. Два малых круга назад защитник маленькой Син, Ысин, ушел прямо во время ночной тропы: рана после похода через лес заставила его сменить плоть, как я ни старался. Он не успел никак попрощаться: Син плакала, ее мать Илу рвала на голове волосы, скучая по другу. Его проводы показали, что мы не встретились бы ранее, чем через три жизни норушки. А теперь если встретимся, то не узнаем… Вдобавок наступила как раз середина большого светлого круга: пришли первые духи зимы, многие старшие отошли на теплые места, куда мы бы не добрались, пищи от земли стало меньше. Та, что находилась, часто портилась или пропадала: самые мелкие и пакостные старшие, которых я всегда недолюбливал, чуяли холода и прибегали на своих шести ногах ордами, сгрызая наши запасы подчистую. В животах у нас бурчало. От недостатка пищи портились и болели зубы — но трав для их лечения тоже уже не росло: оставалось носить зубы не во рту, а на бусах.

Мы возмущались и ругались.

— Ты шаман, — говорили мне мы, — иди и испроси у духов зимы, чтобы не было холода.

И я зажигал очаг, как меня учили, и звал духов зимы, и упрашивал их уйти навсегда, и они смеялись надо мною, а возвращался я с отмороженными пальцами и синим носом.

— Ты учился у бурого хозяина, любителя меда, и у старшей сестры-норушки, владычицы злаков, знаешь, как общаться с ними. Иди и скажи, чтобы никто из старших не трогал пищу, — велели мне. 

И я лил свою кровь на череп старейшего из бурых, и приносил гроздья пищи от земли, но старшие лишь фыркали и упрекали меня в глупости. Порезы болели, кожа измазывалась в соке и кололась от шипов, а сестра-норушка с детьми прогрызли мою хижину.

— Ты умеешь растить плоть и вызывать свет в небе, — кричали мы на меня, — ты в ответе за всех, а сам ничего толком не делаешь. Иди и скажи, чтобы никто никогда не уходил из тела! В одном сподручнее будет и привычнее!

Я отказался: предыдущие попытки ничего не дали. Но вспомнилась Илу, и снова захныкала ее дочь. Другие ушедшие и еще не вернувшиеся отозвались пустотой. Тогда я заманил в скорлупу жесткой земной пищи молодого зимнего духа, при темном свете отправил к деду маленького сына бурой хозяйки, выпил его кровь, чтобы видеть того, к кому обращусь, жилами его связал для надежности скорлупу с плененным духом, а из шкуры и зубов сделал красивую накидку. Из его костей, зубов великого брата и тела срубленного земного древнего, живущего не менее четырех наших жизней, я сложил очаг на пустыре посреди глухой чащи, развел огонь, позвал того, кого нужно, и принялся ждать.

Прошло время, нужное для приготовления мяса на троих. Я насторожился. Уши ухающей старшей услышали шорох, нюх хитрой рыжей старшей учуял тепло, мелькающее по веткам. Тот, кого звали, не был теплым и не издавал звуков: это же пришла всего лишь маленькая рыжая старшая, что прыгает по ветвям. 

Она поглядела на костер, на дары и поняла, что я задумал.

— Зря ты пришел. Уходи, спрячь все это, пока не поздно. У вас не отбирали больше еды, чем было необходимо, и не оставляли меньше, чем хватило бы на зиму, — посетовала рыжая сестра. — Зачем же тебе обращаться к Нему? 

— Я в ответе за своих родичей, — сердито отвечал я, и волна общей злости на невзгоды и обязательство считаться со старшими и духами нахлынула на лесное создание. Сестру чуть не снесло с ветки. 

— Как знаешь, — расстроилась она, — Что до меня, постараюсь научить детей держаться от вас подальше. Странные затеи у вас нынче.

Прежде чем я смог ответить, ее рыжий мех исчез в гуще рыже-бурого леса. Но я еще долго ощущал ее страх и смятение. 

Я прождал еще немного, греясь у огня и поглядывая по сторонам. Зрение нашего тела плохое в тени, и я полагался на глаза, уши и нюх тех старших братьев и сестер, что привыкли бодрствовать в этот период.

Следующий гость тоже оказался не тем, кого я звал: на поляну вышел брат с широкими рогами и горбом.

— Сложно вам, что ли, немного потерпеть холод? — тут же обратился он ко мне. — Я тоже терплю. Все терпят, даже хозяева-медоеды отправляются спать на долгую зиму. Я сам уже третий раз сдавался вам на ужин и возвращался в том же теле — все как положено у друзей. 

— Не надо нам таких друзей! — страх перед приглашенным и стыд за приготовленные жертвы сделали меня резким и неприветливым, — Мы умнее всех, хотим жить по собственному почину.

Брат с широкими рогами опустил голову, чувствуя нашу решимость, и тоже убежал. 

Ночь по ощущению перевалила за половину. Когда не идешь на ночную тропу, как положено, чувствуешь себя страшно усталым, а время в темноте тянется дольше.

Тут явился третий незваный собеседник, которому я, однако, обрадовался: ломая ветви древних и отгребая их своим гибким длинным носом, на пустырь вышел мой названый брат из великой породы с двумя огромными зубами и густейшим мехом. Мы поздоровались. Осмотрев подготовленные приношения, он не стал корить меня или отговаривать, а только сказал:

— Прошел слух; вижу, что он не пустой. Нам всем будет жаль, если приключится что-то плохое. Но я знаю тебя и думаю, что без причины ты бы не пошел на такое.

Когда шум от его шагов затих, мне стало грустно и тревожно — тогда я не понял, почему. Если бы я знал, чем все закончится, пообщался бы с ним подольше напоследок. 

Наконец, уже перед самым рассветом, поляну объял пронизывающий холод, тени стали темнее, лес застыл, все его обитатели затихли: явился тот, кого я звал — Проводник уходящих, которого страшились все живые. Я сжег накидку: она появилась на плечах духа, принявшего для удобства относительно человеческий облик. Кинул в огонь ловушку с его младшим зимним товарищем — Проводник завладел и ею. Дары были принесены, все ритуалы выполнены. 

Он выслушал мою просьбу. И в уплату потребовал последнюю жертву.

*** 

В племени слова о требовании духа были встречены молчанием: они, конечно, чувствовали мое беспокойство, но до последнего не могли поверить. Я и сам надеялся — и в тот момент стыдился этого — что такую меру отринут и все будет, как раньше. Никогда еще никто ни с кем так не обращался, и нечего было начинать. Ну, отыщу я какую-нибудь морозостойкую лечебную траву, пропитание будем собирать усерднее, подарков предкам приносить побольше — и все обойдется. Но никто не стал перечить: требование посчитали обоснованным. А я не мог спорить со всем народом. На ночлег в тот день ушли поздно, с застывшими камнем лицами и тяжелыми мыслями. 

Только Илу подошла к моей отдельной скромной хижине. 

— Это неправильно. Совсем мало больших кругов прошло. И здоровье у нее еще хорошее. Слишком рано. Это слишком жестоко.

Собрав все мужество и приглушив собственную совесть, я убедил женщину, что ради хорошего будущего можно и потерпеть, тем более, все так или иначе возвращаются, вот и она вернется. 

Илу ничего не ответила, только заплакала и попросила в таком случае подарить ей тело для нового родственника. Несмотря на усталость, я не посмел отказать ей. Все прошло успешно: как опытный шаман, я сразу почуял новую жизнь и узнал поселившуюся в ней душу.

Этой же ночью я повел жертву в лес, на все ту же поляну. Мы вместе разожгли огонь на вчерашнем пепелище. Жалея девочку, я сперва дал ей тройную дозу сон-травы: только когда тело совершенно обмякло и потеряло чувствительность, я решился взяться за каменный нож. Вытащив сердце и положив его в огонь, я произнес нужные слова и тут же увидел духа прямо напротив костра. 

— Не хотим больше видеть тебя, и заботиться о переходах, и морочить разум разговорами с ушедшими, что больше не похожи на нас. Не хотим, чтобы приходилось считаться с мясной долей старших братьев, и оставлять зерно сестрам, и приносить дань бурому хозяину. Не ходим думать о холодах и чувствовать зимних духов. Хотим быть сами по себе!

Сердце в костре вспыхнуло ярче: жертва была принята. Дух сжал его когтями, пообещал исполнить просьбу — и исчез. Тело малышки Син я оставил лесным братьям и сестрам.

Отмываться в текущей воде от багровых засохших пятен пришлось долго. Сейчас я понимаю, что не отмылся до сих пор и не отмоюсь никогда.

***

Вернувшись в поселение на рассвете, усталый, печальный и голодный, я сразу заподозрил неладное. В горло не полезла даже любимая лепешка с добавлением алых кругленьких плодов земли: аппетит напрочь перебивал чей-то ужасный вой и причитания, и еще какое-то странное ощущение оглушенности, которое я сразу и не распознал. Я пошел на звук: Илу плакала над могилой, в которую недавно положили тела Ысина и ушедшего следом старого Асху. Прежде так никто не страдал: все знали, что рано или поздно встретятся с ушедшими, к тому же у бедняги Асху повыпадали все зубы и страшно болела спина. По трагическому же виду женщины можно было подумать, что ее родичи исчезли окончательно из всех миров. Когда я вслух напомнил ей об этом, она глянула непонимающе и продолжила реветь.

«Она же ничего не видит! Она их никогда не узнает!» — в панике понял и я попытался дотянуться до памяти Илу, чтобы сказать, что новый пришедший, что сейчас благодаря нашей ночи растет внутри нее — это как раз бывший старик Асху, который не захотел отлучаться надолго. Но я не смог. Вокруг было пусто. Я не мог коснуться ни разума Илу, ни обновленного Асху — никого. Ничего. 

Бешеный, как дорвавшийся до перезревших сладких плодов широкорогий брат, я носился по всей нашей стоянке, пытаясь достучаться хоть до чьего-то ума. Ловил мысли самого крохотного существа и самой хилой травинки — безуспешно. Все соплеменники тоже выглядели растерянными, что немудрено. Вот как сработала мольба и жертва духу…

Я взбежал на холм, где мы обычно обращались к ушедшим и пока отсутствующим предкам. Попробовал поприветствовать их, узнать о зиме, о кочевье старших. Ничего. Мой разум будто засыпали тяжелыми камнями и грудой земли — в нем не отзывалось ни единого чувства, помимо собственных хаотичных, воющих от паники мыслей.

В отчаянии я упал на землю и заколотил по ней кулаками, проклиная свою затею. Я остался один. Каждый остался один. Сам по себе.

Я старался не глядеть на товарищей: вскоре после Разрыва, устроенного моими руками, они завалили всех старших, что обретались вокруг, а остальных — и тех, что щиплют траву и тех, что едят плоть — распугали. Теперь их приходилось ловить, рискуя собственным телом. В отместку за собратьев духи зимы по своему обычаю послали мороз и хворь, но мои соплеменники, больше не видя их, придумывали все новые и новые объяснения напастям — одно другого нелепее. Подозреваю, что явился также разозленный дух Син, которую я выгнал из тела раньше положенного: стали умирать совсем маленькие дети.

Меня все меньше уважали и уже не прислушивались. Что же, совсем не удивительно! Кому нужны знания, которые не можешь проверить? Для них все это стало выдумкой. Да я и сам стал бы сомневаться, не поговори я с духом еще один раз. Главным теперь стал Пау — мускулистый высокий детина. Он вдруг принялся побивать кого ни попадя, попробуй не подчинись. Видимо, Разрыв всех связей направил его силу в какое-то плохое русло. Впоследствии его назвали «злом». В конце концов соплеменники зарезали и моегоогромного названого брата. Мне кое-как удалось отхватить кусок его зуба, я повесил его на шею на память: больше нам не суждено поговорить… 

Через четыре больших круга меня изгнали из племени как бесполезного старика. Знания уже почти не ценились. Я не сопротивлялся: не хотел смотреть на ужасающие поступки оторванного от всего народа.

***

Кроме как в лес, место моей главной ошибки, путь держать было некуда.

Никаких ритуалов не понадобилось. Дух ждал меня на том самом месте, на опушке. К счастью, я чувствовал хотя бы его, и радовался уже этому. Осуждать Проводника не было смысла: он выполнил именно то, о чем я просил. Мне еще повезло остаться без дополнительного наказания. Впрочем, что может быть хуже разрыва связи со всем и вся?..

— Это произошло со всеми? И с ближними, и с дальними поселениями?— понуро спросил я.

— Со всеми людьми по всей планете.

— Они хотя бы поняли, что произошло? Помнят, как было раньше? 

— Кто постарше, может, и помнит. Но это быстро уйдет. Память людская коротка, без напоминания она улетучивается, как песок в бурю. 

Я схватился за голову. «Лучше надо было думать! Иначе говорить!»

— Не кори себя. Сформулируй ты иначе, ничего бы не изменилось. Пока ты жив, не можешь быть сам по себе, а ты просил этого. Вы хотели выйти из цикла, — дух выражался странно. Как и всегда.— Выход из цикла равен смерти. Окончательной, а не тому переходу, в котором помогаю я. А смерть противна всем мирам. 

Он восседал в подаренной мною накидке на верхней ветви земного древнего и, казалось, глядел на меня сочувствующе-издевательски.

— Тогда зря я вообще согласился идти и просить тебя. Жаль, что меня не съела бурая хозяйка, когда я убил ее сына.

— Не ты, так другой. Порода у вас такая, люди. 

— А…

— А Обратный ритуал не примут. Такое не прощается! — отрезал дух, стоило мне открыть рот.

— Скажи, нас хотя бы будут помнит? Как нас назовут потомки? Они помянут имя Илу? — взмолился я.

— Ранненеолетическая осиповская культура. Петроглифы Сикачи-Аляна. Вот как вас будут звать. А Илу назовут пятым образцом. «Неолит» — это из-за тебя начнется, можешь гордиться.

Мысли эти звучали страшно и чужеродно, и гордости я никакой не испытывал.

— Син посчитают твоей бабкой: она слишком часто есть рыбу, — посмеялся дух. — То есть тело Син, конечно. Она не захотела помогать вам — не удивляюсь. Девочка решила мстить и станет нести болезнь. Медвежонок, принесенный тобой в жертву, будет разжигать в душах ненависть и злобу: семья будет идти на семью, племя на племя. А обманутый зимний дух примется вымораживать поля и убивать животных, что вы будете содержать для пропитания. Это теперь мои помощники. Нас теперь четверо, и когда-нибудь мы еще встретимся открыто, глупые люди. 

Мне стало невозможно обидно. Получается, я не только зря разозлил Син: я лишил ее возможности успокоиться и мирно идти дальше. Как и всех…

— Я все равно хочу попробовать сделать хоть что-то. Чуть дальше у текущей воды, куда мы… куда люди обычно не доходят, есть много прочных камней. Я взял с собой инструменты, которыми раньше мастерил фигурки — попробую рассказать ими хоть что-нибудь. Скажи, наши потомки найдут их?

— Может статься.

Его глаза стали черными, как ночь без малого светила, и светлыми, как огонь. Потом он ответил:

— Да. Часть найдут.

— Поймут?

— Я отвечаю за рождение и смерть тела и за переход души, — пояснил дух. — А не за то, что в этой душе творится. Кстати, ту, что будет особенно много работать — ее будут звать Ирина. Умная девушка.

Чуднóе имя резало уши.

— Твоя дочь через семьсот пятьдесят поколений. 

— Сколько?!..

— Семь раз по десять десять раз и еще пять раз по десять поколений. 

От невероятной цифры закружилась голова.

— Сколько тогда будет… как ты сказал… людей? Мы выживем в таких страшных условиях, совсем без Связей?

— Восемь миллиардов. Объяснять долго. Это примерно столько, сколько листьев посреди лета на восьми огромных дубах.

Я предпочел не обдумывать это количество и ужасный образ жизни, до которого люди дойдут к этому времени. 

— А моя дочь в то далекое время — она как-нибудь вспомнит меня ? Поставит хотя бы самый маленький камень?

— Она понятия не будет иметь о вашем родстве. Сохранит одну твою кость, и то сперва примет за оленью, а потом выставит, как диковину.

***

Я не могу ручаться, прав ли был дух. Не могу передать все детали рассказа и донести его в сохранности до вас, тех, кто будет людьми позже. Надеюсь, дух смилостивится, и жить снова будет не так одиноко и страшно, а возможно, и нет. Но если хоть что-то сохранится — посмотрите на мои рисунки, а потом закройте глаза и прислушайтесь. Может, вы услышите хотя бы обрывки истории о том, как человек потерял связь с миром.

Словарик для неразумных потомков:

Старшие — животные

Великие братья — мамонты

Земные древние — деревья

Бурый хозяин/медоед — медведь

Новые пришедшие — дети

Отлучившиеся, ушедшие — умершие

Ночная тропа — сон

Малый круг — сутки 

Большой светлый круг/большой круг — год

Темный круг — лунный месяц 

Нетекущая вода — дождь

Пища, плоды от земли — фрукты, коренья, ягоды и так далее.

Жесткая земная пища — орех

Мы — люди

Все — люди, духи, животные, деревья

Защитник — отец