— С тобой вообще всё нормально?
— Доброе утро, мам. Что случилось, почему не нормально?
— Ты нормальная, говорю? Ты почему всю ночь не спишь?
— Мам, я не первый раз не сплю, чего ты.
— Играешь в какую-то ерунду. У тебя что-то в голове вообще есть?
Сказки обычно начинаются присказкой, но с рифмой у меня плохо, а потому — простите, Владимир Яковлевич — заменю её на прозаическое вступление. В нашем конкретном государстве, давно уже не в царстве, жили-были мать с дочерью. Никого больше у них не было. Однажды поехали они в небольшой домик в лесу, почитаемым финским. Правда, по карте до Финляндии было ещё ехать и ехать, но радио ловилось исключительно суоминское, а приложение для распознавания животных показывало соответствующую фауну. Дочери лес просто нравился, а матери был очень полезен: там меньше куковала в смартфоне и почти не ругалась. Вот что природа животворящая делает!
— И как я с тобой поеду в твой лес? Ещё и мусора своего собрала два чемодана.
— Тебе тоже нравится, и поедем как поедем. И это не мусор…
— Да, отрава всякая двести рублей штука.
— Это протеиновые батончики, я их могу есть, в отличие от твоей кулинарии!
Срываться в ответ было последним делом. Ну что уже. Все три часа дороги мать дулась и ворчала на всё подряд: на холод (ноябрь же), голые деревья, неудобную дорогу и абстрактных соседей. В домике сосед обнаружился один-единственный — длинномордый и хвостатый. По словам дежурной, зверь повадился забегать на территорию базы с начала осени. Ну и здорово. Лиса, правда, была совсем маленькой, тощей и какой-то ободранной — видно, не шло ей на пользу соседство с человеками.
— Гулять ты как человек тоже, конечно, не будешь?
— Днём не буду.
— Выходить ночью не вздумай.
***
Ночью наконец пошёл снег, но передумал на полдороги и оставил лишь небольшой слой белой пыли. Её хватило для создания атмосферы не финской, а на картинно-китайской — настоящий «снежный пейзаж». С рябиной. Небольшая кисточка притягивала взгляд красивым контрастом. На ладонь упали три ягодки — круглые, крупные. Никогда не собирала ничего дикорастущего, но эти очень захотелось взять.
— Зверь, ты тут? Есть хочешь? Есть кура. Да, филолог из меня тот ещё...
За домом что-то зашуршало, но не вышло. К рассвету я доразбирала, наконец, чемодан и сделала матери полуфабрикат сырников.
Лиса снова сидела «на посту».
— Не корми и дверь не открывай. Бешеная какая-нибудь.
— Ну чего ты так с лисой. Было бы видно. И она давно тут ходит, просто любопытная. А ты уверена, что это не лис? Как там… ударится оземь, обернётся добрым молодцем... Так обычно все сказки и начинаются.
Маме шутка не понравилась.
— Лучше б ты почитала, как от тараканов избавиться.
— А они завелись?!
— В голове своей. Хотя это дело, наверное, безнадёжное. Или у тебя там тоже мыши?
— Мыши, да. Бегают и стучат лапками, тихо так.
Изображение бегающей мыши тоже смешным не показалось.
***
Помимо подозрительной лисы — уже в доме, а не вне его — ещё с лета водилась и настоящая, не «головная» мышь. Мышей я любила и соседке радовалась, оставляя той семена и кусочки яблока. Мышь, к счастью, не наглела и родню не созывала, а молча тащила дары. До поры до времени. В полночь второго дня она объявилась прямо передо мной.
— Девочка, ты добрая, кормишь меня, из дома не прогоняешь, за хозяйством следишь. Дай, дай мне ягодки, у тебя много.
Ага. Дообщалась со зверями. Но что, жалко? Протянула одну ягоду, вот они, на шкафу сушились. Прежде чем я успела спросить о причинах внезапного вторжения магреализма, мышка схватила ягоду и была такова. Потом она ещё пару раз прошмыгнула в коридоре, хозяйственно перепрятывая ржаные крекеры. Никаких особых изменений в мыши я не заметила — разве что шёрстка стала на вид шелковистее, а глазки ярче и разумнее. А может, это свет так падал. Но впечатление, конечно, осталось неслабое. После такого что мне рыже-бурый зверь за дверью? Можно и открыть, и предложить мяса. Поэтому, когда лиса заговорила человеческим голосом, оказавшись всё-таки дамой (то есть Патрикеевной, а не Ренаром — уже хорошо), я даже не особо удивилась и отреагировала поживее.
— Девица, а девица. Ты мать слушаешься, мне курочки не жалеешь, малых зверюшек не обижаешь. Не скупись, дай и мне ягодки.
— А почему без «я тебе прихожусь»? Нашла девицу. Я скорее сама неведома зверушка.
— Такой, как сейчас, я ничем не помогу.
«Такой — мне или такой — я?»
Но дальше приставать к лисе я не стала. Дала ягоду да и всё — жалко, что ли.
***
— Представляешь, тут мышка… — про разговор упоминать не следовало, да? Как и про тесные контакты с лисой, — на кухню прибегала, поела ягод.
— Это когда?
— Ночью, ночью же. Ты бы иначе услышала.
Увы, её интересовал не феномен.
— Твои богемные замашки тебя до психушки доведут. Вернёмся — убирайся куда-нибудь. Я под этот безумный режим подстраиваться не собираюсь.
— Тебя никто не просит подстраиваться, мам. Ладно, я уеду. Сейчас давай попьём чаю?
— Пошла ты со своим чаем!
— Ладно.
На улицу идти было холодно; однокомнатный домик позволял самоизолироваться только в ванной — по крайней мере, пока на неё не покушаются. Один из любимых подкастов с глазастой избушкой на обложке быстро улучшил настроение, но вот забыть странный ягодный вопрос не помог.
«Что всем сдались эти ягоды? Ну рябина. Не омела же!»
До утра ни про ванную, ни про меня, к счастью, не вспомнили. Из окна был виден густой лес, немного пустынного замёрзшего моря — и лиса, из грязно-бурого заморыша превратившаяся в огненную пушистую красавицу, всполох на снегу, сияние на небе.
***
— Доброе утро, мой хороший! Как у тебя дела? Смотри, какое солнышко!
— Доброе, мамочка! Сейчас приду, тебе чай заварить?
— А, это ты тут? Подожди, Света Сонечку покажет. Вчера только к ветеринару возила. Отойди, ты вид загораживаешь. А что там у тебя на шкафу краснеет?
— Говорю же, рябина, мышь ела. Вот одна осталась.
Маме сразу стало не до капризной Сонечки и болтливой подруги. Вечно мигающий и бренчащий телефон со звоном упал на керамогранит.
— Доченька, умница. Я тебя баловала, растила, в лес привезла. Отдай мне третью ягодку.
— Почему ты просишь так правильно?
***
— Ты могла бы съесть третью ягоду сама. Избавилась бы от всего.
— Заходи и хвост не забудь. Мне холодно с открытой дверью, меха-то нет. Ну вот. Чего всего? Меднеприятностей?
— Не только. От всего плохого.
— Я знаю.
— Она тебе не благодарна. Ей всё равно.
— Знаю.
— Теперь ты одна. Что будешь делать?
— Как-нибудь проживу. Есть же ещё люди, в конце концов. Интернет там, соседи.
— Это пока, — загадочно фыркнула плутовка. — Иди, что ли, управляющей пожалуйся.
С этими словами лиса умчалась, ушами не поведя на оклик.
Предложение показалось до странности глупым, но за неимением лучшего было принято за основной план действий.
«Сменные» сотрудники дежурили круглосуточно. Свет в окне администраторского домика выглядел успокаивающе. Но как-то слишком тускло. Звонков тоже не было слышно. Может, не сезон и уже поздно?
Увы, сезон и поздний час здесь были ни при чём. Это стало ясно, стоило постучать в дверь с нарисованным улыбающимся китом.
— Ну входи-входи, соседка. По делу пришла или от безделья?
— П-по делу. Здравствуйте. А Вы…
Колоритная, вечно растрёпанная и хитро улыбающаяся, но в общем-то обыкновенная тётка-секретарша перевоплотилась в натуральную каргу. Волосы ещё сильнее спутались и напоминали уже не кератин, а лианы или новомодный вид дредов (возможно, шевелящихся — в полутьме не видать); нос окончательно загнулся, на все девяносто градусов; а фирменная зловещая улыбка выставила напоказ два острых нижних клыка (верхний почему-то один). Но их вполне хватало.
— Садись-садись. Не съем.
— На том спасибо. Почему я Вас раньше не видела?
— Не нужно было. Многое не видят, пока не нужно. И многие. Видела тётку и пустой лес?
Лес действительно был на удивление пустым. Даже странно для такого далёкого от урбанистики места.
— А теперь?..
— А теперь посмотри в окно.
Я опасливо пробралась к окну-«иллюминатору», стараясь на наступать на тени. Прежде растения перед ним стояли искусственные и описанные наукой.
Свеча не давала сильного отсвета: через стекло я увидела белок, переговаривающихся на вековых деревьях, родичей соседки-мыши под землёй, крылатых, прячущихся от наступающего мороза и наступающей тьмы и, наоборот, тьмой выманенных. Деревья и остова кустов шевелил тоже не ветер. Уйма, в общем, возможной животности, кроме людей, а также тех, кого однозначно людьми назвать нельзя. Но если моргнуть и посмотреть второй раз, только ветви качались.
— Ну как?
Ну как тут отреагировать?
— Что мне теперь делать?
— Девчонка ты толковая и знаешь, что следует. Но на всякий случай: где ни попадя не засыпать, воды да пищи не отведывать, про творящееся в доме не спрашивать. Пить-есть можешь только у нас троих, у нас и ночевать, ничего тебе оттого не сделается.
— Почему?
— КПП у нас, — захихикала карга. — Будто не догадываешься? И про дела дальнейшие я б и так тебе сказала.
Я кивнула.
— Иди теперь к средней нашей сестре. Тебе увести надо кого; не ко мне это.
— А…
— Я по встрече. Дам тебе ещё даровой совет: сперва обожди, послушай, подумай, опосля задавай вопрос. Иначе можешь и потратить такую возможность, а всё и так прояснилось бы.
— Спасибо. Страшно одной-то как-то…
— Иди-иди. Не оставят. Теперь.
На пороге сидела всё та же лиса в новом имидже и терпеливо щурилась.
***
— Как тебе у неё?
— «КПП»! Вот шутница. Не съела, и хорошо, а то кто знает местный возрастной ценз: когда ты вроде Алёнушки, а когда…
— Догадалась.
— Да уж недаром «Морфология» до дыр!
— Это хорошо. Сложно с вами обычно. Бегаете, суетитесь, кто-то плачет или даже на дерево лезет — спасателей ждать. Словно не знают, куда попали. И ведь многие действительно не знают!
— И часто так попадают?
— Не часто.
«А откуда ты знаешь, куда идти?»
«А почему ты мне помогаешь?»
«А где мышь?»
«А где мать?»
«Кто там ухает за елью?»
Но лишних вопросов я на всякий случай старалась не задавать. По крайней мере тех, ответы на которые могут не понравиться.
— Слушай, — всё-таки надо же отвлечься от ночного леса, в который как ни вглядываешься, ничего не видишь, а также от того факта, что обратное неверно, — пользуясь случаем, хотела спросить: а правда, что всего этого как бы нет, а оно, ну, это… отображение бессознательных процессов, вот потому все нужные персонажи на пути героя будто сами попадаются?
— А правда, что сна нет, это он каждый раз ради тебя одной сгущается? — с иронией отозвалась лиса.
— Чего не знаю, того не знаю.
Зверь фыркнул.
— Ерунда. Думаешь, прямо-таки все идут куда следует и встречают кого надо? О заплутавших не рассказывают.
— Понял-с.
***
Как говорится, долго ли, коротко ли — по ощущению очень и очень долго — мы вышли к обиталищу таинственной второй сестры. Если первый домик был похож на новенький открыточный скандинавский коттеджик — собственно в стиле турбазы — то второе жилище подходило для каталога «Утраченные шедевры деревянного зодчества». К стыду своему не разбираясь в русской архитектуре при матери-искусствоведе, я датировала бы постройку самое раннее веком восемнадцатым. Хотя какое там. Пятнадцатым?.. В общем, что-то красивое, довольно древнее, из брёвен, с наличниками и коньками (в виде лосей, простите за каламбур). Также первый красовался на открытой поляне — как иначе к администрации подъезжать? — а второй словно органично врос в чащу, немного изгибая стены и крышу.
Прямо перед избой лиса остановилась.
— Моё дело нехитрое: до дома средней сестры я тебя довела. Если войдёшь, передумать нельзя будет, так что подожди немного и поразмысли, зачем идёшь и серьёзно ли настроена. Мать вернуть хочешь, да? Запросто такое дело провернуть не получится. Она будет ругаться на тебя и ворчать, как прежде, а может, и пуще. И наверняка снова выгонит, когда заведёт очередного ухажёра на неделю. А вернёшь — может и спасибо не сказать.
— Я знаю. Всё равно хочу.
— Вот теперь, — внимательно поглядела на меня лиса, — я тебе пригожусь.
***
На рассвете лес казался менее заселённым и более привычно-человеческим, но страху от этого не убавилось. В резную дверь с вóронами и дубами я стучала в унисон с трусливым сердцем.
— Кто там мешает, кто по лесу ходит?
Кланяться прямо в пол было бы анахронизмом и азиатчиной, так что я просто склонила голову.
— Доброго ве… утр… времени, х-хозяйка. Я от твоей старшей сестры. Мать ищу.
Придумать вежливое обращение женщине было сложно: точно не моя ровесница, но и не боевая бабушка из администрации. Осанка у неё была статная, волосы в двух косах густые, но полностью седые. Или просто белые? И почему-то чувствовалось, что «Вы» вопреки моему обыкновению здесь будет неуместно. Одета она была в микс исторических клюквенных стилей: от платья по ампирной моде с мехом(!) до душегреи в гжельский узор и павлопосадского платка (душегрея, верно, была не очень тёплая). Средняя Яга пила чай из фарфоровой кружки с Петербургом, наливаемым из самовара. Наливался он самостоятельно. Стол располагался в просторной комнате, она же кухня, устланной узорчатыми коврами и украшенной коллекционными тарелками и вышивкой с лесными зверюшками в рамках.
— Мать — это дело. Добро пожаловать, проходи, яблок вот поешь, только созрели, воды студёной попей или чаю травяного, ничего не бойся.
«Откуда-откуда у неё в ноябре свежие яблоки?»
— Она, хо-хозяка, не боится, о-она просто не привыкши. Очень у-у-учёная попалась, у!
«Оттуда же, откуда говорящая сова».
— И тебе всего хорошего.
Сова часто заухала, а хозяйка открыто захихикала.
— Ух ты, вежливая девка-то. А мне казалось, вы там всё глупости читаете, ан нет? Помогу я тебе, как же. Опасных заданий давать не буду, но даром помощи у нас не бывает. Справишься — дальше путь подскажу, нет — так и останешься у меня. Ну что, всё понятно?
— Понятно. А почему без форсированных разворотов избушки?
— Глупая ты, а не учёная. У всех женщин безвизовый режим, как вы, люди, говорите. Хватит болтать. Выспись, отдохни, а потом сослужи мне такую службу: проведи три ночи в доме, не спи, гляди да помалкивай, а потом разгадай, что же мне спать не даёт.
Вспомнив инструкции старшей, я без задней мысли попила чай, поиграла с совой (кто не мечтал о буревухе?) и рассмотрела каждый квадратный сантиметр самой настоящей печки с изразцами, повторяющими тысяча и один мифический сюжет — известный и совсем не знакомый. К полуночи хозяйка завалилась (именно так, со знанием дела) спать на печь, сова улетела по своим делам, а я устроилась в углу за сушащимся у печи бельём. Какое-то время было тихо. Но недолго. Забегая вперёд, Яга не обманула: все три ночи в доме творился какой-то сюр, даже по местным меркам.
В первую ночь приползли две змеи, яйцо в зубах притащили. Из яйца появился не змеёныш, а воронёнок. Змей него набросился, а змеиха наперерез кинулась, да своего мужа и убила. Тут и солнце встало.
— Ну что видела, как поймёшь? — бодро спрыгнув с печи, первым делом спросила хозяйка.
— Я видела, как дитя не в родителей уродилось; один его невзлюбил, второй принял.
— Да ладно? Будто я оттого проснусь? Ну, смотри дальше. Иди поспи, что ли, вот глаза с непривычки от света слезятся.
На печи, за лоскутной занавеской, под чьё-то хоровое шебуршание и перешёптывание спалось замечательно, и все неприятности, прошедшие и будущие, почти забылись. К вечеру я проснулась, подмела дом по собственной инициативе (а то мало ли мне что-то под «звёздочкой» не сообщили), порвала три нити, пытаясь научиться обращению с веретеном, после чего полезла помогать с выпеканием блинов, но была отстранена, когда чуть не убилась кочергой.
Во вторую ночь снова появились змея с воронёнком. Мимо дома ворона пролетела; змея от тени отшатнулась, случайно птенца хвостом задела, а тот испугался, отпрыгнул и когтем её зацепил. Так чуть не подрались, разбежались по разным углам дома.
— Ну что, — спрашивала утром средняя сестра, — видела, как можешь разъяснить?
— Видела, как мать со странным своим чадом из-за внешней беды поругались.
— Ну-ну, посмотрим, что в третий раз будет. Или спи теперь.
Удивительно, насколько адаптивна человеческая психика. Мне уже казалось, что я всегда жила в этом сказочном тереме, разводила бурную деятельность по вечерам и подсматривала за странностями по ночам.
В третью ночь змея с подросшим воронёнком боролись-боролись, но после посмотрели друг на друга, превратились в две тени и упорхнули вместе куда-то.
— И что же ты в третий раз видела?
— Видела, как мать с дитём примирились, но не в живом мире уже.
— Ну молодец, поработала хорошо. Вижу, ты действительно толковая, помогу я тебе. Слушай, девчонка: наша младшая сестра и есть твоя мать. Нрава она молодого, несговорчивого, потому что свой век в жизни ещё не отбыла, но просто так не вернётся. В избу её входи без спросу, да сразу положи в три угла эти три нитки, что ты порвала, а в четвёртый сама встань. Когда младшая придёт, захочет тебя съесть, но нити помогут. Станете с ней играть, ничего не бойся. Всё, что нужно, ты уже сделала, случай сам поможет. Вот тебе с собой три пирожка ржаных с морошкой. Они не простые, да ты и сама подозреваешь.
— Но как это может быть? Матери не так и много лет, а вы…
— А когда мифы подчинялись хронологии?
***
Распрощалась я на закате с хозяйкой и вышла в лес. Оглянулась — нет терема. Обратно повернулась — лиса на полянке сидит, на звёзды щурится, хвостами снежинки разгоняет.
— Привет, лисонька, соскучилась по тебе.
«Архаизмы тут сами собой прилипают, по принципу географического детерминизма?»
— Скучать-не скучала, а видеть рада. Ну как, дальше пойдём?
— Пойдём, — страшный дремучий лес по прошествии времени, когда тебя никто не съел, всё-таки кажется менее страшным и дремучим, хотя в хтони всё прибавлял. — Хочешь вот карельский деликатес? Ягода эта на вес золота, у нас в городе по крайней мере.
— Дожили, — проворчала лиса, но пирожок взяла и умяла с аппетитом.
Скоро текст пишется, не скоро ночная прогулка по лесной пересечённой местности совершается. Третий домик был не современным коттеджем, не врубелевским теремом, а самой настоящей избушкой, вернее даже, хижиной, успешно мимикрирующей среди старых фактурно богатых стволов. Приземистый, без света внутри, с окнами, криво прикрытыми грубыми ставнями, он был чем-то… диким. Знакомым, но страшным.
— Лиса? Океан был до леса?
— Не мудри со своей эмпирической периодизацией. Одно без другого…
— Спасибо, так спокойнее. Я бы остановилась на лесе.
— Не бойся, остановишься.
Заходить без стука казалось не комильфо, но надо так надо. Пушистые нити я разложила в углам, прикрепив в щелях между половицами. Сама встала в четвёртый угол, у печи. Ну как встала — забилась, ткнувшись носом в колени. Как-то, знаете ли, нервно было. Что бы вы думали — за спиной что-то зашуршало. Из норки, незаметной на фоне общей разрухи, высунулась крошечная серая мордочка с глазками-бусинками — та самая, из домика.
«А почему лесная мышь серая и похожа на лабораторную?»
«Кто смотрит, такая и мышь» — ответствовал внутренний Юнг.
«Тогда странно, почему Стравинский саундтреком не играет».
— Привет, миленькая, ты тут как? Хочешь вот угоститься? Тебя лиса с совой не трогают, надеюсь? Я им задам! Вот, держи.
Второй пирожок я отдала любимому зверьку. Мышка обрадовалась, откусила крошку, остальное утащила куда-то (неудивительно, пирожище был как три таких мыши).
Едва стемнело, на улице что-то загрохотало, зашумело, засвистело — дверь распахнулась, и прямо в ступе влетела младшая Яга. Конечно, черты её были мне знакомы — и в то же время удивительно чужды. Чёрные волосы вились тёмным дымом, глаза горели янтарным огнём, когти заострились — любая маникюрша позавидует. Миниправ предупреждает: не ешьте подозрительных ягод… Впрочем, после говорящих зверей и самоваров самоналивания таким спецэффектам я поражалась чуточку меньше. Хотя полностью не привыкла до сих пор.
— Чую чужака! — закричала превратившаяся младшая. — Откуда человеческий дух здесь?
— Ты забирайся в печь и смотри ей не попадайся, я вместо тебя бегать буду. На рассвете Яга слабее, — пискнула снова появившаяся мышка. — Потом я сама спрячусь, а когда выходить — скажу.
Мать в новом обличии почему-то не видела меня или видела плохо: тихой сапой я успешно забралась в печь и закрылась заслонкой ручкой внутрь, оставив маленькую щёлочку для подглядывания.
— Здесь я, здесь! Не поймаешь, не поймаешь! — запищала помощница.
Всю ночь третья Яга бегала-бегала за мышонком, все горшки глиняные перебила, все травы сушившиеся поскидывала, себе синяков о лавки набила — а мыши хоть бы что: хихикает, из угла в угол шмыгает, да ещё и платочком дразнится. Как стало светать, норушка просеменила к печи и говорит:
— Вот теперь выходи, становись обратно: солнце взошло. Дальше без меня справишься.
Выбираюсь я, значит, из печи — и тут стреляет станиславское ружьё, то есть напоминают о себе три забытые нити. Первая и говорит голосом старшей сестры-Яги:
— А хозяйка-то ненастоящая, не на своём месте! Знала, кто у неё вместо дочери уродилась, да боялась и молчала.
А вторая голосом средней Яги откликается :
— Молчать-то молчала, а злиться зачем?
Третья добавляет голосом знакомым, но чьим, точно я не поняла:
— Злиться-то злилась, а сбегать зачем?
Хозяйка избушки вертелась-вертелась, пока на меня в четвёртом углу не наткнулась.
— Ах вот ты где, незваная, вижу тебя теперь! У, протянула до солнца, хитрюга, теперь ни заколдовать тебя, ни съесть! Ну погоди, я ж тебя так одолею!
Нда. Когда на тебя бросается архетипичная колдунья с когтями, горящими глазами и дымящимися волосами, пусть даже врукопашную, адреналина ещё долго не захочется. Но и тут мне помогли. В окно ставенное, без стёкол, влетела давешняя сова, бросилась к Яге — крыльями бьёт, когтями царапает. Пока та отбивалась, я успела вооружиться кованой лопатой (той самой, которой ритуально грозят Иванам с Ивашками). Угрозу для младшей хозяйки она вряд ли несла, но отбирать импровизированное псевдооружие почему-то не рвалась.
— Помнишь, что тебя сердило, мам? Я не могу жить днём, не могу есть человеческую пищу, детей, кошек этих всяких да свадьбы — многое привычное и приятное для других не люблю. Ты не злая была, просто не любит живой мертвого. А я зря тебе отдала ягоду, она мне полагалась. Хотя как — зря…
— Знать тебя не знаю, девчонка, — буркнула младшая Яга, но драться уже не рвалась, потирая порезы от птичьих когтей (затягивались они на глазах).
— А морошковое варенье ты тоже не знаешь? В «Призме» аж под две тысячи, помнишь, мам? Вот тебе пирожок в подарок от твоей бабки. От даров не отказываются.
— От даров не отказываются, — эхом повторила мама.
Все черты чудовищные исчезли, только она надкусила угощение. Волосы стали просто красивыми и чёрными, глаза карими и живыми, кожа светлой, но не лунно-снежной.
— Прости, дочка. Сложно там было. А ведь раньше с папой твоим хорошо жили, игрушки тебе покупали с непроизносимыми этими названиями, ездили отдыхать.
— Ничего страшного, я не обижалась никогда. Любой обозлится Там война, магазины закрылись, отец умер. Но ты иди обратно, живи там, сколько нужно. Неправильно, когда человек раньше времени сюда уходит. А я изначально была полуживая. Подожду тебя здесь. Полвека по местным меркам — пять минут, да?
***
Лиса отвела мать назад. Сова сообщила двум сёстрам, чем история кончилась. А мышка со мной осталась, вместе-то веселее.
Полвека — не пять минут. Но мать вернётся, это я теперь знаю точно, и будем мы жить — не как прежде, а как должно было быть. Дочери Бабы Яги — это вполне по канону. Будет у нас совместное КПП. А пирожков я ей сама испеку — хоть с морошкой, хоть с шикшей.