Это давнее предание, такое давнее, что прадед моего прадеда слушал его, когда ещё не мог охотиться. В то время юпик, люди, жили куда проще, и жилось им куда легче, ведь они разговаривали с животными и духами. Человек, в чьём зимовье закончилась пища, мог спросить у зверя разрешения убить его, и животное часто соглашалось; а инуа, если почитать их правильно, позволяли ловить рыбу и собирать ягоды на их земле.
Жил тогда молодой охотник, храбрый и хитрый, и звали его Унук, «ночь», потому что он любил обитателей своего дома, но одиночество и лунную пору любил больше. Часто он беседовал только со своим дедом, мудрым стариком.
И вот однажды, в конце осени, стоило Унуку взять в жёны девушку по имени Анука, дед умер, и только успели его тело завернуть в шкуру оленя, как Унук впал в уныние и скорбь, по силе подобные тоске-суйларкинеку, и ушёл, куда глаза глядели, подальше от людей, чтобы забыть горе и излечить свой анирник, воспрянуть духом. Но разразился страшный буран, он сбил с пути Унука, который не мог ни понять, где он, ни вернуться на своё зимовье. Охотник подумал было, что замёрзнет здесь и вслед за дедом отправится в верхний мир, но тут в снежном вихре появилась медведица. Её шкура сливалась со снегом, потому Унук заметил её уже только вблизи. «Я не замёрзну, голодный медведь убьёт меня», — решил юноша. Но медведица сказала охотнику:
— Забирайся на мою спину, я отнесу тебя в своё логово.
Унук испугался, но не стал спорить и забрался на спину медведицы, которой буран был нипочём. Они шли долго, и усталый охотник уснул. Проснулся он в пещере, что была устроена в разломе ледника: ветер не проникал сюда; кроме того, медведица спала, обернувшись вокруг человека, и согревала своим могучим телом. Почувствовав, что её гость пошевелился, она открыла глаза.
— Зачем ты отвела меня сюда? — спросил охотник. — Тебе что-то нужно от меня или ты хочешь свежего мяса?
— Не бойся, — успокоила его медведица, — я ничего не сделаю ни тебе, ни другим жителям поселения; ты видишь меня впервые, но сама я была ещё медвежонком, когда начала наблюдать за тобой и полюбила тебя. Вспомни, ведь на тебя и на твоих родных никогда не нападал другой медведь.
Действительно, такой опасности ни разу не встречалось.
— Ты нелюдим, Унук, — продолжала она, — а в твоем доме много взрослых охотников. Ты можешь остаться со мной, вместе мы точно не будем голодать и мёрзнуть. Я покажу тебе просторы, куда нет ходу другим людям, таким слабым и тонкошёрстным. Я буду рассказывать тебе истории моего народа, а ты мне - сказки ваших ангакуит. Или же ты можешь звать меня, когда захочешь, живя, где раньше.
Тот был тронут её словами и отвечал так:
— Я благодарен тебе за помощь и предложение, но я не могу принять его: ведь ты медведица, зверь, а я — взрослый мужчина, человек; к тому же, в доме меня ждёт жена Анука.
Он приготовился к тому, что снежный зверь, рассердившись, выкинет его из пещеры или убьёт на месте, но нет:
— Ну что ж, — грустно произнесла медведица, — в этом нет ничьей вины. Спи же, буря скоро уляжется.
Ветер, и правда, вскоре утих, оставив по себе только лёгкий снег. Тогда медведица проводила Унука к зимовью. Прежде чем спуститься в проход дома, он полюбопытствовал:
— Ты помогла мне, знаешь меня по имени, а какое же твоё имя?
— У меня нет имени, человек. У нас нет крепких семей, подобных вашим, и имена не нужны.
— Тогда я назову тебя Ила, подруга, — решил охотник и ушёл в дом.
С тех пор Унук не встречался с медведицей.
Пришла зима, и море замёрзло, и Негафук прогнал всех животных, и наступил голод. Охотник вспомнил о своей белой подруге и предложил обратиться за помощью к ней, но его семья из страха отказывалась, а строже всех возражала Анука. Холод становился всё суровее, и через некоторое время рыба осталась только на побережье, над котором властвовал злой инук, что уже убил нескольких товарищей Унука и не поддавался ни одному шаману-ангакуку. Унук сказал себе: «Пусть дух проклянёт меня, но я не могу не попытаться наловить рыбы. Если же встречу по пути Илу — тем лучше». По дороге он решил, что это, верно, было бы лучшим выходом — вряд ли родные откажутся от уже полученной пищи. Он звал Илу, но та не отвечала. Дело в том, что, долгое время не получая никаких просьб, Ила устроила себе берлогу и спала, как спят медведи в сильные холода, и не ведала о злоключениях возлюбленного. Поняв это, Унук вынужден был отправиться на побережье.
Рыбы там вправду оказалось много, даже лёд не везде покрыл воду. Юноша, довольный, сложил богатый улов в заплечный мешок и уже собрался было направиться домой, как вдруг прямо перед ним земля разверзлась — из трещины появился страшный видом инук, разгневанный на наглеца, посмевшего вторгнуться в его владения. Унук ответил духу:
— Ты всё равно не разрешил бы ни охотиться, ни рыбачить здесь, а наше зимовье голодает: уже и для детей не осталось запасов, а их матери сами столь истощены, что не могут кормить молоком. Мой собственный маленький сын едва не умер, не гневайся!
— О, это другое дело! В таком случае, — сказал дух, — я облегчу их бремя, ведь теперь у них будет одним ртом меньше!
И он, хохоча, в мгновение убил охотника. Душа юноши ему была без надобности, а потому она, как и положено, с плачем отправилась в Адливун, не оставаясь более у тела — ведь близкие не могли похоронить его.
В это время Ила-медведица, даже во сне, ощутила беду Унука, почуяла его кровь. Проснувшись, она по запаху поспешила к побережью, и, увидев тело и уяснив, чем охотник досадил духу, сильно опечалилась.
— Отчего же ты не разбудил меня, не позвал помочь тебе? — рассуждала она. — Если бы я знала, что вы, люди, отчаялись до того, что ловите рыбу в запретных владениях, я сама бы добывала пищу для селения. Но ведь ты умер не на охоте и не в поединке, не от болезни и не от проклятия — быть может, хозяева верхнего или нижнего мира согласятся вернуть твою душу?
Подумав так, она откусила маленький кусочек от тела охотника и понесла его к ангакуку, что жил уединенно, вдали от поселения. Шаман, обладающий мудростью, сразу понял, что медведица не опасна, и встретил её без страха. Она отдала ему кусочек плоти охотника.
— Люди почитают тебя, ангакук, несмотря на молодость, как колдуна, целителя и мудреца. Скажи, верно ли, что этот человек был убит духом?
— Да, это верно, — подтвердил тот.
— Но почему ты сам не помог ему? Я знаю, что люди переживают голод.
— И это так. Но я не властен над всеми инуа. Я ещё не торгарсюк, каким был мой дед, и не могу повелевать духами, — признался шаман.
— В какой же мир попадёт этот человек? Верхний или нижний? Где мне искать, если я захочу вернуть его душу?
— Ему нет дороги в процветающий нижний мир, ведь он умер от злого помысла инука; анирник его отправится в холодный верхний мир, а возможно — на луну, в Куидливун, если местные хозяева так пожелают, но перед тем — в Адливун, ледяное царство, где он останется на год, как положено всем. Я бы не советовал никому из живых отправляться туда.
— И как же мне найти Адливун? — спросила Ила, не вняв предостережению.
— Звери и духи говорили мне, что он расположен дальше на севере — гораздо дальше, чем заходил когда-либо человек. Точного пути я не могу указать.
Медведица поблагодарила его и пустилась в путь. Пройдя значительное расстояние и порядком утомившись, она встретила белого зайца, что сперва рванулся от неё, но, услышав обращение, остановился.
— Я не собираюсь съедать тебя; скажи, знаешь ли ты, где Адливун?
— Нет, не знаю; никто в среднем мире не может попасть туда, пока его не настиг охотник.
Вторым, ещё дальше, ей повстречался песец, который ответил:
— Я слышал что-то, но этот край очень далеко, да никто и не хочет там оказаться раньше срока.
Наконец навстречу усталой от долгого пути Иле попался крупный, красивый карибу.
— Я знаю, где находится ледяной край, — произнес он, — ведь даже шкура моих сородичей помогает человеку найти его. Но не проси отвести туда — Хозяйка сама должна решить, пускать ли тебя.
Олень убежал.
Наконец, когда вокруг медведицы простиралась лишь ледяная пустыня, а сама она уже отчаялась помочь охотнику, но все равно продолжала идти из последних сил, поднялся туман, и пошел густой снег, и сквозь снежную пелену стали просматриваться странные и пугающие картины: огромные мохнатые звери с шестью лапами, маленькие люди со сверкающими красными глазами, и, напротив, фигуры вдвое выше обычного человека. Как ни страшно было Иле, она шла вперёд и вперёд, и причудливые существа не мешали ей. Вот то ли вдали показался мираж, то ли она и правда достигла владений Седны: впереди стояла невиданного устройства хижина высотой до неба, будто построенная изо льда и света — из сказок стариков-медведей и духов Ила помнила, что это называется дворцом. Вокруг она замечала тварей, чья нижняя половина была от собак, а верхняя — от людей, бесшёрстных чудовищ с длинными телами на множестве округлых лап, и ещё другие хижины, куда меньше, чем громада изо льда и снега, но не менее удивительные.
У самых стен замка сквозь снежный занавес она увидела высокую женскую фигуру, и, подойдя ближе, отчего-то сразу поняла, что это и есть Седна. На самом деле, богиня не очень отличалась от простой человеческой старухи из удачливого поселения. Оделась она в длинную кухлянку из серых и белых шкур, с меховым капюшоном и скромным узором, а седые волосы заплела в две косы. Несмотря на старость, весь её облик был величественным и даже устрашающим.
Стоило Иле сощуриться от очередного порыва ветра, как она обнаружила, что за спиной Седны вместо ледяного замка возвышался просторный, но обыкновенный зимний дом.
Седна пела, закрыв глаза и подыгрывая себе на бубне. Ила не решалась прервать её пение, но богиня сама почувствовала присутствие гостьи, перестала петь и открыла глаза. Глаза эти были глубокими и пронзительными, а цвет их постоянно менялся.
— Приветствую тебя, Хозяйка Адливуна, — склонила голову медведица. — Могу ли я узнать, о чём ты так хорошо поёшь?
— Я пою о зиме, о снеге и вьюге, об их времени и силе. Я пою для зимы и для того, что происходит в дни её власти, как пела и буду петь всегда, в разных мирах, временах и обличиях, — промолвила та, и голос её был подобен ударам штормовых волн о замёрзшие скалы.
— Говорят, Владычица моря, что ты жестока и недолюбливаешь многих своих детей, а особенно человека: тогда зачем же ты поддерживаешь их мир?
— Так говорят не зря. Я могу быть мягкой и милосердной, холодной и жестокой, причем одновременно, потому у меня много имен, все не знаю даже я сама. Но говори, наконец, что тебе так сильно понадобилось от меня, раз ты осмелилась на столь длинный путь.
Ила рассказала ей историю охотника и злого инука. Внимательно выслушав, Седна ответила:
— Просьба твоя уважительна, и я, так уж и быть, постараюсь помочь. Но второй раз не приходи: если твой охотник ещё раз оставит тело для поминального обряда, я ничего не сделаю. Теперь иди к отцу моему Ангуту — души очищаются и спят у него.
Седна показала куда-то в сторону — и правда: летящий снег в том месте как будто уплотнился и теперь закручивался в подобие коридора, что ведёт в зимнее жилище людей.
Быстро, пока богиня не передумала, медведица вошла в снежный круговорот.
Когда она оглянулась, ей показалось, что Седна уже не старуха в кухлянке, а прекрасная женщина с белоснежными волосами и кожей, и что на ней богатая, красивая одежда из такого же белого меха и легкой ткани, как будто сотканной из снега. Но точнее разглядеть она не успела: снова налетела метель, и скрыла богиню и всё вокруг, и Иле опять пришлось идти по слепящему, морозившему даже её шкуру, бесконечно двигавшемуся проходу.
Вдруг снежный кокон, напомнивший медведице берлогу, куда-то исчез. Теперь вокруг не было ни хижин, ни странных созданий — только снежно-ледяной покров, и тёмное небо чудесных цветов, на котором горели чужие, необыкновенно яркие звёзды. Встречал её страшный для непривычного глаза Ангута, проводник всех анирниит, лишившихся тела в среднем мире.
— Иди сюда, медвежонок, — окликнул её Ангута. — Я уже знаю, зачем ты обращалась к дочке. Повезло тебе, что она согласилась. Но скажи, не передумала ли ты?
— Нет, Отец, я не передумала и не боюсь.
Ила слышала от своей матери достаточно, чтобы уважительно относиться к хозяевам мира.
— Я могу выполнить твою просьбу, медведица, но знай, что Унук, если я помогу ему, отправится к своей семье; ты же не вернёшь охотника себе ни в этой жизни, ни в следующей, ни в той, что будет после.
— Я понимаю это и всё равно прошу за него, — отвечала Ила.
— Хорошо. Но за храбрость и настойчивость я предлагаю тебе три услуги. Хочешь ли ты избавиться от жены охотника? Ведь тогда он наверняка будет жить с тобой, только с тобой он дружит.
— Нет, Ангута-хозяин, это было бы жестоко и нечестно, — снова отказалась она.
— Ну а что ты скажешь насчет того, чтобы я заколдовал охотника: он сам бросит селение, забудет своих родных и не будет знать никого, кроме тебя?
— И этого не нужно, мне жаль жителей селения, и я не хочу затуманивать его разум.
— Предлагаю в последний раз: желаешь ли ты, снежный зверь Ила, стать человеческой женщиной, лучше которой твой охотник не встречал и никогда не встретит?
Помолчав, Ила произнесла:
— Все твои предложения, дух, чудесны и соблазнительны, но я не принимаю ни одного. Только верни анирник охотника в средний мир, из которого он был изгнан твоим злобным меньшим собратом. Большего мне не нужно.
— Что ж. Да будет так, — ответил Ангута.
Просящая приготовилась с какому-нибудь ритуалу, но тут Ангута засмеялся, зачерпнул снега и кинул в глаза медведице, ослепив её.
Открыв глаза, Ила поняла, что находится на том самом месте, где обнаружила тело охотника. Сам он, живой, но без сил, лежал рядом. Медведица кое-как перетащила юношу к его поселению, а сама спряталась неподалёку, чтобы проследить, найдут ли его люди.
Родные удивились и обрадовались возвращению Унука: они уже не чаяли увидеть его. На этот раз все единодушно согласились принимать пищу от медведицы, несмотря на протесты Ануки.
Не прошло и дня, и у входа в зимний дом охотника ежедневно стала появляться туша тюленя или песца, или хотя бы немного рыбы. Но мстительный инук был недоволен, что мужчине удалось избежать смерти, и он задумал еще худшую подлость — проклясть маленького сына охотника, которого тот в честь медведицы-помощницы назвал Нанухаком, медвежонком. Ночью дух подобрался к жилищам людей, стащил часть туши недавно убитого Унуком тюленя и провел обряд; уже утром маленький Нанухак отказывался есть, не хотел ни играть, ни выходить из зимнего дома. Узнав об этом от матери больного, Унук, очень любивший своего сына, опечалился и решил спросить совета у подруги-медведицы.
Выслушав несчастного отца, Ила немедля направилась к шаману, что однажды уже оказал ей услугу, и попросила у него защитный амулет для мальчика.
— Это посильно, но довольно сложно. Для такого амулета, — объяснил шаман, — мне нужен клык сильного животного, добытый при его жизни, клок его меха и часть рога молодого карибу, также отнятый у живого зверя.
— Я достану рог, а остальное ты возьмёшь у меня, — решила Ила.
Тут же она отправилась на охоту, и, только отойдя от жилища шамана, завидела подходящего карибу. Однако олень не стал убегать: это был её старый знакомый, встреченный на пути в Адливун. Он поздоровался с ней, сказав, что уважает её храбрый поступок, и спросил, не может ли как-нибудь выказать своё почтение.
— Да, сейчас ты как раз можешь помочь, — обрадовалась Ила и пересказала ему историю Нанухака.
Олень согласился пожертвовать концом рога и пошёл за ней к шаману, который отпилил ножом нужное количество, после чего перевязал обрубок. Настало время медведице отдать, что от неё требуется, и ангакук, как мог аккуратно, отрезал клок её меха, но вот безболезненно спилить клык не получилось. Тем больше Ила обрадовалась, что амулет, крепкий и красивый, был готов уже спустя несколько часов.
Ангакук повесил его на полоску кожи и вручил Иле с такими словами:
— Вот, отдай его Унуку и скажи завязать на шее сына. Но снимать его нельзя никогда, иначе тот инук, что желает зла мальчику, тут же почует это и заберет его, как когда-то забрал его отца. Хозяева Замёрзшей пустыни не помогут тебе во второй раз. Хорошо бы также сменить мальчику имя, чтобы духу не так легко было найти его, если амулет потеряется.
— Благодарю тебя снова, говорящий с духами. Я передам твои наставления, — произнесла Ила.
Медведица принесла амулет, но про потерянный клык не сказала, а недостаток клока шерсти объяснила схваткой с другим медведем.
Унук был очень признателен за услугу, сразу же надел амулет сыну на шею и крепко-накрепко завязал. Мальчик тут же почувствовал себя лучше, а через неделю совсем выздоровел.
Его имя отцу менять не хотелось, но для большей безопасности он был готов послушаться совета. Он уже размышлял над новым прозванием, когда его жена, красивая, но капризная Анука, воспротивилась этой идее:
— Может, амулет и помог ребёнку, но эта затея с именем мне не нравится! Не иначе, твоя медведица сама её придумала: захотела лишить его медвежьей силы и стойкости, чтобы только досадить мне. Зря, что ли, богиня Акна первым же подарила мне сына? Я не хочу, чтобы он вырос хилым и трусливым!
Как ни убеждал её Унук, Анука только больше ругалась. Ударить или по-другому наказать непокорную он не хотел — охотник был очень добрым человеком — а потому сдался и понадеялся, что имеющийся защиты будет достаточно. Ила уже не могла достаточно есть сама, порядком исхудала, но по-прежнему старалась охранять поселение и помогать ему с пропитанием.
Какое-то время всё шло хорошо. Унук любил свою жену, не обменял её и даже не взял вторую, потому она стала капризной и горделивой. Нанухак потихоньку подростал, но всё ещё жил с матерью и другими женщинами в эна, женском доме.
Как-то Анука вывела сына на прогулку и стала смотреть, как он играет с массивным амулетом. Это, видно, совсем рассердило её. К тому же, дружба мужа с медведицей до сих пор не давала ей покоя.
— Что же, — заворчала женщина, — разве пристало принимать подарки от медведя? Да будь это хоть сам Нанук! Подозрительно это! Не иначе, гнусные выдумки юнца-шамана и этой глупой Илы, — и сорвала амулет.
Чуть только амулет упал, земля перед Анукой и её сыном раскололась: мигом появился инук, всё это время поджидавший своего часа. В ужасе женщина схватила ребёнка и бросилась бежать, но дух на то и дух, что самому сильному животному не сравниться с ним в силе и скорости, что уж говорить о человеческой женщине. Обессилев, Анука упала и стала молить инука оставить их в покое.
— Ну уж нет! — воскликнул он. — Отец твоего сына страшно оскорбил меня, дважды оскорбил, и я собираюсь отыграться на его семье.
Тут Анука увидела, как в их сторону кинулся какой-то белый зверь: то была Ила, заметившая беду. Закрыв собой Ануку и Нанухака, она обратилась к духу:
— Я знаю, ты зол и хочешь мести. Но ни эта женщина, ни этот мальчик ни в чём не виновны, и, убей ты их, месть твоя будет неполной. Это я нанесла тебе второе оскорбление, вернув охотника Унука из мёртвых, значит, убей лучше меня — разве часто тебе доводится охотиться на медведя?
— Как замечательно, когда жертва сама идет в руки! Уж я вволю поиздеваюсь над тобой, прежде чем отпустить! — решил инук, лишил Илу жизни и собрался забрать также её анирник.
Но мстительный инук не заполучил желаемое: душу медведицы Седна взяла с тобой в Адливун. Богиня рассердилась на охотника, капризную жену и упрямых родственников, запретила животным и духам говорить с людьми, и тем стало куда труднее промышлять зверя и выращивать скот: без шаманов теперь было вовсе не обойтись.
Когда Унук вернулся и услышал обо всём, он нашёл тело Илы и яростно выбранил жену. В печали снял он с медведицы шкуру, принёс в мужской дом, кашим, и устроил в честь мёртвой подруги большой праздник, не хуже китового. Шкуру он хорошо обработал; он оберегал её и передал Нанухаку, когда тот стал мужчиной, и долго его потомки почитали снежного медведя как покровителя.
Говорят — не знаю уж, правда ли это — что во время праздника, на который явился даже ангакук-шаман, несмотря на холод, с неба полилась вода — светлые души верхнего мира плакали над медведицей.
Теперь даже шаманы начали хуже видеть и слышать, а простые юпик и подавно — вскоре после запрета Седны они совсем перестали замечать духов. Нынче и настоящие люди, юпик, и странные чужаки, твои собратья, считают всё это сказкой.