Где-то за тридевять земель древняя, но не утратившая стати бабушка в очередной раз постучала отросшим ногтем по гладкой отражающей поверхности. Ничего. Даже дату не узнать, не то что новости посмотреть или путь-дорогу проложить! Хоть в болото!.. Она уже глянула на ставни с намерением распахнуть их и швырнуть поломку, но передумала: гулянки находчивых соседей, прикарманивших старую тарелку после прошлого приступа гнева, сильно портили жизнь. Ну хоть сейчас не шумят — у них-то тоже не ловит!
Попробовала потрясти несчастное устройство – иногда помогало. Не в этот раз. Тарелка явно сбоила — видно, быть грозе.
— И то ладно, — заключила бабушка. — Токмо зрение порчу. Останусь еще и без глаз на старости лет, и так нога ни к чер…
В болоте подозрительно булькнуло.
— Ни к чему не годна, — поправилась она. — Кваску попьем, на стихию поглядим!
Вопреки жалобам на здоровье, старушка легко стащила крышку люка в избяном полу и полезла было по лестнице в погреб — но тут снаружи раздался жуткий скрежет и кудахтающий рык: сработала сигнализация. Кто-то явился без приглашения и неровными прыжками с кочки на кочку уже приближался к крыльцу.
— Ну точно. Ванька! Черти принесли.
—Это не мы, — аукнуло из болота, но никто сей протест не услышал.
По объемистому томику в руках молодца бабуля сразу поняла, что он снова пришел в поисках творческой поддержки. Незваный, наплевав на сигнализацию и новейшие средства устрашения, хлопнул дверью и прямо в сапогах вломился в избу.
— Что дома сидим? Гляди, прирастешь! Ха-ха!
«Опять он с этой шуткой!»
— Не надоело? — спросила она вслух, имея в виду другое.
— Мне — нет. А вот вам всем наверняка! — буркнул юноша, устраиваясь за столом и раскрывая свою книгу.
— Ваня, Закон.
— Дуракам закон не писан!
— Ты не такой уж дурак.
— Но был же наверняка! Да ты смотри сама. Читай!
— Да и не был толком. Ваня, — устало повторила невесть в какой раз почтенная женщина, — существуют Законы. Ты он них никуда не денешься, ни одна душа не денется, и к счастью. На них мир держится, недотепа ты этакий. Архетипы. Пропп, время сновидений, Юнг. Читал?
— Чукча не читатель, чукча писатель! Да что, трудно, что ли, иль грамоту забыла?
Бабушка со вздохом раскрыла потрепанную тетрадь. Ознакомившись только лишь с началом первой главы, она побледнела, а потом густо покраснела.
— Ну дела…
Она долго подбирала слова, лучше всего подходящие для описания творящихся в сюжете непотребств, но в конце концов произнесла:
— И все это без наркоза?
— Ха-ха, смешно! Юмору учишься, карга?
— Цитата. Раневская.
— К чертовой бабушке твои цита…
— Вот туда не надо, — оборвала парня обитательница избы, на всякий случай отходя от окна. — Ты старших-то послушай. Знание — могучая сила. Народ ленивый пошел, без выдумки, это да: все бы цифры да факты, да денег побольше, жгут их, что ли. Вот и нам скучно. Но есть на свете и поныне люди толковые: книги пишут, синематограф осваивают. Каркуша как-то к свету-то летал и про потехи новомодные докладывал: этакая картинка, а там человечки, зверье всякое ну как живое; кто картинки глупые делает, злые, а кто — разумные и поучительные. Порой попадают — как в воду глядят. Вот так, постепенно, может быть, кто-нибудь и…
— Это все мелочи, несущественные вариации, — заспорил горе-писатель. — А у меня — потенциал! Революция!
— Помолчи, умник. Видали мы ужо революцию, еле живы остались! — рассердилась бабка. — А то, что ты тут нафантазировал — стыд и срам. И ужас. Экзистенциальный и неописуемый.
— Какой?
— И Лавкрафта не читал?
— А на что мне? Я, бабусь, патриот.
— Можно быть патриотом и образованным человеком. В общем, мотай на ус: все это, — она помахала тетрадью и бросила ее автору, — не то что на новый канон, а на самый разнесчастный «фанфик» не пойдет! Хуже только «ян адульт», или как его, что нынче на свете пишут. И то поклясться не могу.
Молодец открыл было рот, но получил по голове клювом — от Каркуши.
—А ежели тебя такие думы мучают, — продолжала его хозяйка, — к брату Барсика лучше наведайся, принеси сметанки и испроси пару-тройку успокоительных…
Не дослушав, Ивашка надулся, еще сильнее хлопнул дверью и зашагал по кочкам восвояси, на ходу умудряясь что-то править в своей писанине.
— Скатертью дорожка! — ухнула бабуся напоследок. Не всерьез, конечно. На самом деле она рада была видеть парнишку, но сумятица у него в голове творилась — ни в сказке сказать, ни пером… тьфу, привычка.
— И чего Машка на него Костика променяла? Вот баба дура, — поделилась с Барсиком женщина.
— Что поделаешь. Закон, сама говоришь.
— Угу.
Тарелка все не показывала.
— А сами-то: «яблочное качество, яблочное качество»! — ворчала бабка. — Все бы брехать. Тишка! Который нынче месяц?
— Июнь, бабушка, — пропищало из угла.
— А, так, кажись, Иван Купала скоро?
— Да, бабушка.
— Ну жить можно. Что-то да случится, что-то да совпадет.
В голову снова пришел неугомонный Ванька. И как его убедить? Стоит чуть двинуть канву — и мир рушится. Она сама, держась за голову от возмущения, видела по тарелке истории из света, в которых псевдо-Машенька превращала жизнь Медведя в кошмар, из Варвары делали эту… фифимистку, Илью забрасывало в африки какие-то… То ли дело годов тому пятьдесят. Милляр — загляденье!
Тут же хозяйка вспомнила про не к добру упомянутую революцию, потом про другой переворот, лет этак две тысячи назад — и ностальгия, как всегда, мигом отпустила. Пережили, и это переживем. Разумеется, всякие бездумные вольности их не затрагивали, но сильно влияли на сам свет. Далеко не лучшим образом. Вон зараза, война, протесты всякие глупые. Бабы готовить не хотят…
С такими тяжелыми мыслями старуха выудила из сундука полузабытое вязание (готовь носки с лета!), налила травяного настоя от бессонницы и уселась на крыльцо ждать бури.
«Как будто в буре есть покой… тьфу, еще пристало».
Ночью действительно наступила характерная тишина, собрались тучи. Вдали что-то погрохотало, унесло белье, спугнуло Барсика с окна — и обернулось пшиком. В четвертом часу заместо зрелища буйства природы на голову свалился новый гость.
— Тьфу, окаянный! — в сердцах воскликнула разочарованная хозяйка. — Все тучи разогнал! Помяни, называется!..
Тот отряхнул от вороновых перьев тщетно призванный скрыть худобу плащ, наводящий на мысли то ли о Марлоу, то ли о Штирлице, и как ни в чем не бывало поклонился старой знакомой.
— Все тебе ругаться. А как же обычай: накормить, напоить, спать уложить…
— Тебя это, нелюдь, не касается.
— Ну а попить чего хоть есть?
— Квас есть. Только один ковш. И воды не дам!
— Очень «смешно».
Наконец выдалась возможность добраться до погреба. Налив себе и гостю по большущей кружке, изголодавшаяся по новостям женщина принялась за допрос.
— Кость, как у вас с Марьей-то?
— Плохо, — «Кость» хлебнул кваса, скривился и отодвинул кружку. — Даже на «ты» переходить не желает.
— Quod erat demonstrandum.
— Чего-чего? По-русски можно?
— Ничего удивительного. Ты сколько за Марьей гоняешься? Один раз уже получил и унялся бы — но нет, упорствуешь. Выбрал бы себе кого из барышень незаметнее и неоднозначнее — их и правила обходят, и суженых, можно сказать, нету. А то кого перебороть решил? Ивашку! Он ж имя нарицательное! Нашел кому дорогу перебегать.
— Как же, сама ему помогла, легко говорить!
— Мое дело — порядок поддерживать. А твои затеи — что угодно, но не порядок. Сразу двух, значит, захотел, и мать, и дочь, больно умный. Хотя сказочка вышла знатная…
— Я решил: а вдруг?!
Аж язык зачесался поведать приятелю подслушанную по тарелке скарбезность о том, что и когда бывает «вдруг», но уважаемой даме такое говорить не полагалось.
— И кто знал, — продолжал мужчина, — что его мамаша – эта… Я думал, степенная, порядочная, три сына уже. Ну, из северных, как же ее... С бубном, зверями! И волки, значит, за нее, и вороны, и даже мой собственный заяц!
— Нойда? Из саамов?
— Да как ни зови, одна беда.
— Она, коли на то пошло, моя ученица. А читать больше бы надо.
— Другие дела имеются.
— Угу, как же, очередную девицу совращать. Ууу, развратник!
— Карга!
— Суицидник!
— Жердь!
Оскорбления повисли в тишине, но прозвучали как-то необидно, до того были привычны обоим.
— Да небось еще наладится? — примирительно предположила бабушка. — Как говорится, долго ли, коротко…
— Не тяни за душу! Сама знаешь, что нет. Наверное. А если да — нескоро.
— Эх, знаю.
Бабуля вдруг вспомнила недавний разговор.
— Тут этот, того самого, заходил… не суть. Там кое у кого такое напридумано!
Придвинувшись к самому уху собеседника, бабуля, что стеснительная школьница, принялась нашептывать ему прочитанный сюжетец.
— Ого! — восклицал слушатель. — Ого! А я что?.. А она? О…
Он, казалось, аж разрумянился от удовольствия, хотя ежу было понятно, что это психологический эффект: блеском в глазах и улыбкой дело ограничилось.
Когда рассказ кончился, он быстро сник.
— Хорошо бы... Но ты сама знаешь: ничего не выйдет. Так надо.
— Надо, — кивнула бабушка. — Ну да ты не горюй. Сходи вот… хоть к Аленке. Она же так и не того-этого…
Растекшийся по скамье гость заметно оживился и подсобрался.
— Ты думаешь?
— А то. Ты мужчина видный, богатый, красивый — когда хочешь. А насчет Аленки никаких указаний ни-ни!
— А ей не рано?
— Не-а, девица давно на выданье.
— Ну, я полетел! Спасибо за хл… — он снова покосился на почти полную кружку. — За гостеприимство! Бывай, Мурзик. Чего ты дома-то расселся, что, цепь лапу натерла?
— Он Барсик! И у него сменный график! — прокричала бабуля, но гость был уже далеко.
Ученая снова опустилась на ступеньку крыльца и покачала головой. Дело ясное, с Аленкой у него не прокатит, не на ту напал. Жалко парнишку, молодой еще, сколько бишь ему? Восьмая сотня пошла, десятая?
Барсик наконец успокоился и с довольным мурчанием устроился на коленях у хозяйки.
— Ах ты мой сладенький! Спи-спи, мама пока поработает.
Стараясь не потревожить кота, она крикнула Тишке, чтобы притащила рукопись и перо. Вполне удобные, но по-прежнему колоритные вещи ничего не нарушали. Пришла пора проанализировать и запечатлеть недавние разговоры жалобщиков. Вот закончит работу, выберет гонца и, может, подкинет кому толковому, филологу иль этнографу — хоть бы во сне.
Что до Тишки и Барсика, они не разделяли беспокойства хозяйки и ее гостей. Чем плоха такая жизнь? Вовсе им не скучно, а спокойно, уютно, безопасно. И сама бабушка дома…
Из своего уголка мышка с удовольствием наблюдала, как Баба-Яга с другом на коленях задумчиво выводит новую строку в монографии «Из жизни второплановых героев русского фольклора».