— Это что опять такое на кухне? — голос Ларисы с утра напоминал не сирену, а целый пожарный расчет.
Никто не ответил. В раковине — гора грязной посуды, на столе — крошки, вонючая кружка с прокисшим чаем и липкий след на след от чего-то сладкого. Опять.
— Саш, ну ты же говорил, уберешь, — не выдержала она, уже подойдя к двери его комнаты.
— Мам, я ж собирался, — отозвался голос сына из-за двери, глухой и сонный. — Ща, проснусь…
— Ты обещал ещё вечером! — голос сорвался. — Я устала приходить на кухню как в коммуналку.
— Не драматизируй, — пробурчал Саша. — Я что, не уберу, что ли?
— Да ты ничего не делаешь! Ни ты, ни она! — Она уже открыла дверь. — Почему Катя целыми днями сидит дома, и никто даже за собой не может убрать?
Катя лежала на диване, обняв подушку, и делала вид, что спит. Или, может, правда спала. Хотя после полуночи на кухне хихикали, жарили яичницу и смотрели сериалы на телефоне. А Лариса, между прочим, вставала в шесть — на смену.
Дом, в котором они жили, строился двадцать два года. Сначала фундамент, потом стены. Крышу меняли трижды. Муж был жив тогда. Всё делали сами — в кредит, в долг, на выходных и отпусках. Кофе пили из пластиковой кружки в доме без пола, но были счастливы.
Потом мужа не стало — тромб, мгновенно. И осталось двое: она и сын.
Саша сначала пытался — подрабатывал, искал себя, ходил на собеседования. После армии был бодрее. Но потом втянулся в какую-то вялотекущую стагнацию: ни вверх, ни вниз. А тут и Катя появилась.
— Лариса Сергеевна, ну чего вы кричите с утра, — протянула девушка, медленно потягиваясь. — Мы ж вечером всё сделаем.
— Я с работы приду — и опять всё «потом». Мне 50, я не должна стирать вам трусы и готовить обед на троих. У вас руки есть?
— Мам, ты опять начинаешь, — Саша сел, растрепанный, в майке. — Мы же дома. Чего тебе жалко, что ли?
— Дома?! — она резко повернулась к нему. — Это мой дом, Саша. Мой. Я с отцом его строила, кирпичи таскала. А вы живёте, как будто я вам обязана.
— А я тут вырос! — он вспылил. — У меня здесь прописка! Это и мой дом!
Эта фраза резанула по нервам. Как будто поставил подпись под всем тем, что она боялась услышать.
— Отлично, — Лариса развернулась. — Тогда начнёшь платить за продукты и воду. Убирайте за собой. Я не прислуга. У меня спина болит, ноги болят. Хватит.
— Да ладно тебе, не кипятись, — пробормотал он, но в голосе уже была злость. Не стыд, не извинение. Обида. На мать.
Посуду они за собой не убирали, не стирали, только на холодильнике весело прицепили стикер: «Я не грязнуля, я художник хаоса».
Катя иногда готовила. Овсянку. В кастрюле, которую не мыли потом трое суток.
Лариса пыталась говорить спокойно. Раз пять. Потом срывалась. Срывалась — и опять чувствовала вину. «Мама, ну ты же знаешь, нам пока тяжело. Ну что ты начинаешь…» — и вот уже она отдает им последнюю тысячу «до зарплаты».
⸺⸺⸺
— Мам, ты чего такая нервная стала? — спросил он как-то утром, увидев, как она трет стены от застывших пятен жира.
— Да потому что надоело всё тянуть одной. У меня ощущение, что я снимаю трёхкомнатную квартиру с посторонними людьми. А сама еще и горничной у них подрабатываю.
— Ну не драматизируй. Я стараюсь.
— Как? Сидя в тапках на кухне с Катей?
Он сжал губы, откинулся на спинку стула, уставился в окно и тихо, будто между прочим, бросил:
— Слушай, ну если тебе так тяжело, выпиши меня. Чего маяться-то.
Лариса медленно вытерла руки о фартук и повернулась к нему:
— А ведь могу. И сделаю. Выпишу — и посмотрим, как ты с Катей за жильё платить будешь. Где ты жить собрался, на остановке?
Он усмехнулся, но в улыбке было уже что-то ядовитое:
— Попробуй только. Я с тобой судиться буду до победного. Ты думаешь, у тебя тут всё схвачено?
Она не ответила. Просто смотрела на него, будто впервые увидела. И вдруг поняла, что этот спор — не вспышка. Это его решение. Он готов воевать с ней. С матерью. За халяву.
И стало страшно.
⸺⸺⸺
Она пошла к юристу. Дом действительно был оформлен только на неё. Изначально, муж никогда не был против, жили душа в душу. Сын прописан — но не владелец. Выписать можно. Только через суд.
И судиться придётся с родным сыном.
«Вы уверены, что хотите этого?» — спросила юрист.
А она не знала. Хотела — свободы. Тишины. Но не хотела становиться ведьмой, которая выгоняет сына.
⸺⸺⸺
Через неделю всё решилось само.
Она вышла из душа, услышала голоса. Тихо. Но отчётливо. Саша и Катя говорили на кухне.
— Ну что, пойдём завтра в ЗАГС? — голос Кати был весёлым.
— Ага. Никто даже и не узнает. Потом ребёнка — и она нас уже не выгонит.
— Угу. С внуком уже точно не посмеет. Тем более, она и так вечно одна. Скучать будет.
— Да и дом всё равно наш будет. Когда-нибудь.
Она стояла за дверью, босая, в полотенце, и чувствовала, как всё внутри замерло.
Это не были подростки. Ему — двадцать шесть. Ей — двадцать три. И они сидели в её кухне и обсуждали, как навсегда поселиться в её жизни, не спросив, не договорившись, не предложив ничего взамен.
Всё решилось в ту же ночь.
⸺⸺⸺
Дом ушёл за три недели. Недешево, но и не по максимуму — чтобы быстрее.
Новый собственник оказался бодрой женщиной лет сорока. Она приехала смотреть дом с папкой документов. Лариса сразу рассказала ей про недобросовестных жильцов.
— Всё в порядке, — спокойно ответила она. — Они не собственники. За такой дом и стоимость можно и с иском в суд заморочиться.
— Тогда по рукам.
⸺⸺⸺
Саша пришёл в ярость. Кричал, злился. Обвинил её в предательстве. Катя молчала, злобно жевала губу.
— Ты что, мать, с ума сошла? Это же дом отца!
— Это мой дом. И я продала его, чтобы спасти себя. А вы — теперь взрослые. Идите, живите. Начинайте снимать квартиру, работать, зарабатывать. Как все.
Он хлопнул дверью. Съехали через неделю. Без прощаний.
⸺⸺⸺
Лариса сняла купила маленькую двушку в соседнем посёлке. Там нет яблони, которую они с мужем посадили. Нет веранды. Нет скрипящего крыльца. Но там есть тишина. И шкаф, где все по стопочкам. И холодильник, где молоко стоит там, где она поставила.
Иногда она вспоминала, как Саша делал ей чай, когда болела. Как ещё мальчишкой ждал её с работы у окна. Как говорил: «Мам, я тебя защищу».
Потом — всё это ушло. Осталась женщина с усталыми руками и сердцем, которое не хотело больше быть заложником родства.
В новый дом она повесила табличку: «Вход только с уважением». Даже если ты сын.
Она не знала, что будет дальше. Но знала, что дышать стало легче. И что лучше начать с нуля, чем каждый день умирать понемногу в доме, который давно стал чужим.