Я не знаю, как начать.
Наверное, с того, что я не монстр.
Я был на всех родительских собраниях. Я помогал делать поделки в детский сад.
Я был в её жизни всегда, даже когда нас с женой трясло в разводе, как мешок с камнями.
Её зовут Алина.
13 лет.
Я любил её так, как только может любить отец.
Смотрел, как она растёт, как меняется. Мы вместе смотрели «Шрек» и ели лапшу с сосисками в те дни, когда мама забывала положить еду в контейнер.
С бывшей женой мы разошлись, когда Алине было 8.
По классике: у неё появился «друг», а у меня — ни копейки в кармане.
Она забрала квартиру, алименты, а потом — под предлогом «стабильности» — больше времени с ребёнком.
Я не сопротивлялся. Хотел мира.
Виделись по выходным.
Раз в неделю я приезжал к ней в школу, привозил плед, делал сэндвичи — и мы ели в парке.
Она рассказывала про учёбу, про подруг, про то, как влюбилась в одноклассника, а он не смотрит на неё.
Я помню всё.
Каждую веснушку.
Каждое «Пап, а ты знал, что...»
Полгода назад моя бывшая вышла замуж.
Он — бизнесмен, в два раза старше неё.
Дом за городом, бассейн, новая машина.
Алина прислала фото своей новой комнаты — большая, светлая, с рабочим столом и кольцевой лампой. Мечта.
Я сказал: «Здорово. Ты заслуживаешь лучшего».
И правда так считал.
Но потом начались странности.
Она перестала писать первая.
Не брала трубку.
Приезжала ко мне с холодным лицом, иногда раздражённая.
Я списывал на переходный возраст.
Пытался быть терпеливым.
А потом был тот разговор.
Ей не хватило смелости сказать в лицо — она написала мне в Телеграм.
Со смайликами.
С мягкими словами.
Пап, привет... Мне очень тяжело это писать...
Я люблю тебя, правда. Но Артём (так зовут её отчима) сказал, что если ты откажешься официально от родительских прав — он сможет меня удочерить. Тогда он сможет официально на меня оформить квартиру и подарить машину, когда мне исполнится 18. И я смогу учиться за границей. Это просто… удобно. Ты же понимаешь?
Я перечитал это сообщение семь раз.
Потом сел на пол.
Потом выпил воду.
Потом закрыл глаза.
Я — помеха.
Я — лишняя строчка в её документах.
Не папа. А барьер, который мешает её «новой жизни».
Я не стал сразу отвечать.
Я думал. Долго. Очень долго.
Через день она написала снова.
Ты обиделся?.. Я просто хочу жить лучше… У меня тут всё хорошо. Я не говорю, что ты плохой. Просто… ну… ты сам понимаешь.
Нет, я не понимаю.
Как ты можешь сказать такое тому, кто ждал тебя в больнице, когда тебе зашивали бровь после качелей?
Кто держал тебя, когда ты боялась грозы?
Кто учил тебя завязывать шнурки, а потом тайно завязывал их сам, когда ты спала, чтобы ты думала, что уже умеешь?
Я не знаю, что ответить.
Слова «я отказываюсь от тебя» застревают в горле.
Но я и не держу её силой.
Я просто...
Сижу.
Каждый вечер.
И открываю папку на компьютере, где хранятся её рисунки.
Её голосовые.
Видео, где она поёт в машине, стесняясь камеры.
Наверное, я скоро соглашусь.
Чтобы ей было удобно.
Чтобы она получила квартиру, машину, новую жизнь.
Но часть меня умрёт в тот момент.
И если она когда-нибудь захочет вернуться — я, наверное, открою дверь.
Только я уже не буду прежним.
Продолжение во второй части в профиле
