Август 1921 года. В Петрограде умирает Александр Блок -один из тех поэтов, чьё имя звучало как символ целого литературного поколения.
Ещё весной он выступал в Москве, читал стихи, и в зале среди слушателей был Владимир Маяковский. Он слушал - с грустью, с участием, с ощущением, будто уходит не просто человек, а целая эпоха русской поэзии.
Разница между ними - тринадцать лет. Не так уж и много по календарю, но с точки зрения искусства -бездна.
Блок для Маяковского был чем-то цельным, уже завершённым, - он представлял собой целый пласт, символическую вершину, на которой держалась поэтическая традиция конца XIX – начала XX века.
Когда Блок умер, Маяковский почти сразу отозвался - не стихами, как можно было бы ожидать от поэта, а публицистикой. В статье, наполненной и уважением, и размышлением о поэтической судьбе России, он писал:
«Некоторые до сих пор не могут вырваться из его обвораживающих строк… Другие преодолели его романтику… Но и тем, и другим одинаково любовно памятен Блок».
Эта фраза - как завещание: не важно, за кем будущее, важно, что Блок - в сердце каждого. В этих словах - признание и боли, и любви, и борьбы с тенью великого предшественника.
Двое — как два полюса одной поэзии.
Маяковский был бунтарем, разрушителем старых форм, и, казалось бы, должен был отвергать всё, что связано с символизмом. Он громил Бальмонта, иронизировал над Сологубом. Но к Блоку - иное отношение. Ни издевки, ни пародий. Напротив - почти благоговейное цитирование. Он знал наизусть «Незнакомку», перечитывал «Двенадцать», вслушивался в ритмы.
И Блок -как бы на встречу. Пусть и не принимал футуристические выходки, не разделял эстетики улицы и крика. Но он почувствовал: Маяковский - настоящий. В одном из поздних высказываний Блок писал:
«Пора перестать прозевывать совершенно своеобычный, открывающий новые дали русский строй души».
Как будто говорил о нём -о Маяковском. О том, кто «спутан и тёмен», но за этой путаницей проступает что-то глубоко исконное.
Последняя встреча.
В мае 1921 года Блок выступал в Политехническом музее. Маяковский был в зале. Позже, на следующий день, он встретил Льва Никулина и спросил:
– Были вчера? Что он читал?
– «Возмездие» и другое.
– Успех? Ну, конечно. Хотя нет поэта, который читал бы хуже…
Маяковский замолчал, потом взял салфетку и начал писать цифры.
– У меня из десяти стихов - пять хороших, три средних, два плохих. У Блока -восемь плохих и два таких, что мне не написать никогда.
И он смял салфетку. В этом - вся сложность чувств: осознание своего пути, но и зависть к той глубине, к той чистоте, которую нес Блок.
Прощание без пафоса.
На похоронах Блока Маяковский не читал стихов, не произносил речей. Но в своей публицистике, в интонациях и словах, он как будто прощался. Не просто с поэтом — с голосом России, каким он был до революции. Он отметил: Блок «честно и восторженно подошел к нашей великой революции». Это была не просто похвала — это было признание: Блок не ушёл в тень, он попытался понять время. В этом они были схожи.
«...дальше дороги не было»,
-скажет Маяковский, вспоминая, как Блок читал о любви, о цыганах, о Прекрасной Даме.
Но, быть может, дорога всё же была - от «Прекрасной дамы» к «Двенадцати», к «Скифам», к отчаянной попытке говорить с эпохой. Маяковский это чувствовал. И потому не отверг, а проводил с уважением и любовью.
Александр Блок остался с ним — в памяти, в ритмах, в печали, в мыслях о будущем.