/продолжаем публикацию разбора событий февраля 17 историком К.М. Александровым. предыдущая часть тут/
Роковые сутки 2 марта 1917 года начались с запоздалых решений.
Государь с большим трудом и внутренним сопротивлением согласился на частичные уступки. Здесь важную роль сыграл манифест Алексеева и директора Дипломатической канцелярии при Ставке камергера Николая Базили, присланный накануне вечером из Ставки под впечатлением начальника Штаба Верховного Главнокомандующего от поступавших сообщений о разрастании революции на флоте и в Москве.
В создавшейся ситуации Алексеев и Базили просили монарха передать право формирования правительства в руки Думы в надежде, что настоящая уступка произведет благоприятное впечатление и облегчит новому правительству задачу по восстановлению порядка.
Однако когда часы пробили полночь Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Рузский так и не знал, будет ли в России правительство «ответственное» или «полуответственное»… Император соглашался поручить Председателю Думы Михаилу Родзянко сформировать правительство — но желал сохранить за собой выбор министров военного, морского и иностранных дел.
Такое решение как будто бы придавало легитимность «революционному» статусу Родзянко. Высочайшим повелением он превращался в премьера и подбирал новых министров, а революция тем самым становилась юридически ничтожной.
Но было понятно, что уклончивое разграничение полномочий на министерские назначения между монархом и Думой не разрешит политического кризиса и не устроит думцев. Поэтому Рузский нервно ждал, когда Государь согласится на следующую уступку и целиком откажется от наспех принятой концепции «полуответственного министерства» в пользу «ответственного».
Рузский надеялся, что монарх передумает еще раз.
Прискорбно, но ночью 2 марта никто из трех старших начальников — Императора, Алексеева и Рузского — еще не имел понятия о том, что учреждение в России «ответственного министерства» становится мерой безнадежно запоздалой, неспособной преодолеть раскол в политической и бюрократической элите страны и утолить революционных страстей. Возможно, что об этом смутно начал догадываться лишь Родзянко, не сумевший выехать из Петрограда в Псков.
Медлительность связи, неясность обстановки и её быстрое изменение, а также удаленность друг от друга главных действующих лиц играли особо пагубную роль в драме Февраля.
Примерно в начале первого часа Рузский дождался Высочайшего решения. Государь согласился на «ответственное министерство» без оговорок. Интересно, как монарх мотивировал эту запоздалую «реформу», предпринятую, как и в октябре 1905 года, под давлением чрезвычайных обстоятельств:
«И Рузский, и Алексеев, с которым он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, Государю, известно, что они редко сходятся на чем-либо вполне». Решение далось тяжело, «но раз этого требует благо России, он на это по чувству долга должен согласиться».
/отношения между М.В. Алексеевым и Рузским были не то чтобы плохими - они друг друга не переваривали. Алексеев не мог простить Рузскому фактического неисполнения приказа, когда в 1914 г вместо того чтобы обеспечить полный разгром австро-венгерских войск в Галицийской битве, Рузский вопреки приказам Алексеева повернул на Львов, и занял его. (в прессе из Рузского сделали героя освобождения Львова, совершенно не понимая смысла происходившего). Обеспечив себе медийную "победу" оперативного характера, сорвав победу стратегического характера, готовившуюся Алексеевым. Поэтому для Государя тот факт, что непримиримые враги Алексеев и Рузский пришли к одному и тому же выводу, имел особенное значение. прим. авт./
Одновременно последовал Высочайший приказ генералу от артиллерии Николаю Иванову не предпринимать никаких активных действий.
/тут опять заплакали конспирологи, которые утверждали что Иванов вместе с Алексеевым совершили предательство, вопреки воли Государя остановив войска. прим. автора/
Очевидцы вздохнули с облегчением, включая свитских.
Мораль этой «конституционной драмы» весьма интересна.
Во-первых, мы видим, как были наивны генералы Алексеев и Рузский, убежденные в том, что с введением 2 марта 1917 года «ответственного министерства» начнется общественное выздоровление от социальной болезни, развивавшейся в российском организме на протяжении десятилетий, а может быть и столетий, начиная от церковного раскола и подмены романовского самодержавия петровским абсолютизмом.
Во-вторых, поражает буквально толстовское непротивление Верховного Главнокомандующего. Флаг-капитан Его Величества адмирал Константин Нилов кипятился в своём купе и говорил свитским, что Рузского «надо арестовать и убить». Однако вместо того, чтобы отдать приказ о смещении Рузского с должности Главнокомандующего армиями Северного фронта и его аресте (или даже расстреле!), Государь сначала часами его слушал, а затем — не без психологического сопротивления, но всё-таки — согласился передать право формирования правительства Думе, о чём ранее и слышать не хотел долгие годы.
Отметим, что и Нилов (и другие свитские) не пытались посоветовать (!) Государю «арестовать и убить» Рузского.
И здесь возникает вопрос: а не стал ли Рузский восприниматься в качестве "изменника" современниками лишь постфактум?.. А тогда, ночью 2 марта никто, включая Государя, его ещё не считал изменником?..
/и снова заплакали конспирологи, утверждавшие что Рузский держал чуть ли не в "плену" Государя. прим. автора/
За минувшие дни после самоликвидации правительства князя Николая Голицына император не отдал самого элементарного распоряжения: о назначении для Российской империи нового Совета министров — взамен разбежавшегося.
Такой Совет министров вместе с новым премьером мог быть создан где угодно: в Могилёве, Москве, Пскове, Нижнем Новгороде… вдали от мятежного Петрограда. Соответственно, именно это бы законное правительство, а не Комитет Родзянко вместе с неведомым Бубликовым подчинило бы себе железные дороги и телеграф Империи.
Кроме того, Родзянко в переговорах с Алексеевым тогда бы потерял свой главный козырь. Михаил Владимирович не мог бы ссылаться на тот факт, что Временный комитет Думы возник под «давлением обстоятельств», в результате самоликвидации законного Совета министров. И, дескать, нет другого выхода, как превратить Комитет в Совет министров (с ним во главе).
Но вместо создания легитимного центра исполнительной власти в России Государь выслушивал горячие монологи Рузского, превратившегося в посредника между ним и Родзянко. И гадал — дать думцам право назначать всех министров или некоторых оставить за собой.
Если назначение министров прерогатива Государя — то где они?..
Если Рузский изменник — то почему он не смещен и не арестован?..
Невозможное поведение для монарха, верившего в неприкосновенность и дееспособность собственного самодержавия.
Но если в России самодержавие — то где же самодержец?..
Где — самодержавное управление в разгар кризиса?..
Как верно подчеркивал историк Сергей Мельгунов, «мистические представления о власти находились в резкой коллизии с реальной жизнью».
В результате Высочайшие надежды на то, что Бог как-нибудь всё «устроит и управит» — без государственной воли, активных поступков и приказов самого царя, лишь скромно и незаметно присутствовавшего на сцене — оказывались ещё более наивными, чем упования Алексеева и Рузского на чудотворное "ответственное министерство".
Единственное Высочайшее назначение в те роковые дни — кандидатура генерала Иванова на должность начальника «карательной экспедиции» — и то оказалось неудачным.
В 0. 20. Иванову из Пскова ушла Высочайшая телеграмма: «Надеюсь прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать».
Телеграмма очень показательная.
Весьма вероятно, что Государь в тот момент разделял иллюзии Алексеева и Рузского и верил, что «всё устроится» без кровопролития, если «ответственное министерство» способно успокоить страсти.
Трагизм ситуации заключается в том, что генерал Иванов и не мог ничего предпринимать.
Во-первых, потому что кровопролития страшилась Императрица.
Иванов побывал в Царскосельском дворце, проверил охрану и дождался аудиенции у Государыни («Милый старик Иванов сидел у меня от 1 до 2. 30. ночи и только постепенно вполне уразумел положение»).
Александра Фёдоровна вела себя совершенно спокойно, с невероятным самообладанием, но не скрывала опасений, что в Царском Селе может пролиться кровь. Она явно этого не желала.
В беседе с Ивановым обсуждались два вопроса: скорейший приезд Царя и необходимость создания правительства, пользующегося доверием в обществе.
«Только не поручусь, — показывал позднее Иванов, — что она сказала “ответственное”».
«Милый старик» был нужен Государыне не для того, чтобы штурмовать Петроград или даже охранять дворец, а для того, чтобы он отправился на станцию Дно — ей казалось, что супруг всё ещё там — и привез Государя в Царское Село. Тем самым решительно менялся характер всей «ивановской» экспедиции.
После аудиенции Иванов узнал, что к Царскосельскому вокзалу, где стояли георгиевцы, следует батальон пехоты с пулеметами и тяжелой батареей. Далее рассказ Иванова стал совсем непосредственным: «Что же бой разводить? Я очень хорошо понимал, что если дойдет толпа, то тысячи уложишь».
«Диктатор» решил вывести свой батальон на станцию Вырица, чтобы избежать случайных боестолкновений с подходившими революционными силами, хотя складывалось впечатление, по словам генерала, «как будто удираю».
Иванова трудно винить.
Невозможно «бой разводить», когда его никто не хочет.
Во-вторых, со своим батальоном в 800 штыков «милый старик», конечно, не собирался и не мог штурмовать Петроград.
И, наконец, в-третьих — первый из полков (68-й лейб-пехотный Бородинский), прибывший в распоряжение Иванова с фронта, наглядно показал, что он не горит желанием сражаться с мятежниками.
Около 2 часов ночи, пока Иванов беседовал с Александрой Фёдоровной, бородинцы (2 тыс. чинов, 8 пулеметов) двумя первыми эшелонами приближались к Луге. В Луге в районе вокзала находились примерно 1,5 тыс. взбунтовавшихся солдат местного гарнизона, имевших несколько учебных пушек и пулеметы без лент. По словам очевидца, «бородинцы мирно спали в теплушках, и никто из солдат не попытался вылезти из поезда». Несколько революционных офицеров-зачинщиков прошли в офицерский вагон и потребовали от командира полка, полковника Владимира Седачёва — будущего большевистского «военспеца» — сдать оружие.
Сами бородинцы снесли на платформу винтовки.
Вагон с пулеметами и гранатами отогнали на запасной путь.
На этом всё и закончилось.
В Луге осталась небольшая группа бородинцев для охраны полкового оружия, а обезоруженных чинов с офицерами мирно отправили в Псков.
Никто не думал стрелять, сопротивляться и «бой разводить».
/это следует помнить нынешним сторонникам подавления бунта силой. вопрос, стали бы реально части выполнять карательные функции? на примере бородинцев можно поставить как минимум под сомнение. прим. автора/
Примерно в то же время в Петрограде резко и к худшему изменилось положение Родзянко. В глазах императора Николая Александровича, генералов Алексеева и Рузского, Родзянко был уже не Председателем Временного комитета, а главой нового правительства — законного, назначенного монархом и ответственного перед Думой.
На самом деле все трое искренне заблуждались.
Михаил Владимирович премьером стать не мог в принципе. Его попытки сохранить династию и «помирить» монарха с Думой, да ещё при помощи генералитета, сыграли скверную роль.
Пока Иванов слушал Императрицу и готовился выводить свой батальон в Вырицу, а бородинцы сдавали оружие Бог знает кому, в Петрограде шли доверительные переговоры между представителями Думского комитета и Петроградского Совета. Со стороны Комитета главную роль в них играл лидер парламентской оппозиции и кадетской партии Павел Милюков, а со стороны Петросовета — социалисты Николай Соколов, Николай Суханов (Гиммер) и Юрий Стеклов (Нахамкес).
В результате переговоров стороны обсудили основные кандидатуры по составу будущего Временного правительства. Председателем должен был стать князь Георгий Львов. Кандидатура Родзянко, который давно видел себя русским премьером, отводилась — скорее всего, за колебания между революцией и «старым порядком».
Для утреннего выпуска «Известий Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» набирался смертоносный «Приказ № 1». Содержание этого программного документа оставалось неизвестным не только для членов будущего Временного правительства, но даже и для некоторых членов Петроградского Совета.
Обо всех этих событиях ничего не было известно в Пскове и Могилёве.
В такой напряженной ситуации ранним утром состоялись знаменитые переговоры по прямому проводу между Родзянко и Рузским.
Об их содержании и последствиях — в следующий раз.