Начинать интересоваться футболом с чемпионата Европы было одновременно и легко, и трудно. Легко, потому что, наблюдая за игрой лучших команд, трудно не увлечься этой магией. А трудно, потому что вслед за праздником всегда наступают будни, а будни в данном случае были игры чемпионата России, которые поразили меня своей... медлительностью. Складывалось впечатление, что двадцать человек просто неспеша гуляли по стадиону, изредка пиная встретившийся на их пути мяч. Первой игрой ЧР, которую я увидел, был матч между Спартаком, за который болел мой папа и за который так же по семейной традиции болел и я, хоть и пассивно, и Динамо. Из всей компании гуляющих по полю я в тот момент запомнил лишь одного парня, который хоть немного выделялся из этой серой массы. У парня была почти полностью лысая голова с легким намеком на ирокез и, пожалуй, лишь он был похож на футболиста, потому что лишь в его действиях и движениях была определенная логика и осмысленность. Звали его Андреем Тихоновым. И, видимо, не случайно я выделил его из всех, потому что в конце года его признали лучшим игроком чемпионата.
Правда, когда первые впечатления от Евро немного забылись, родной чемпионат перестал казаться мне уж совсем никчемным зрелищем, и я принялся смотреть почти все игры Спартака. Вскоре в играх начал появляться игрок, которого я видел и на Евро, хотя в тот момент и не запомнил его. Какое-то время он лечил травму, и вот, поправив свое здоровье, он с первой же своей игры заставил следить за ним гораздо больше, чем за остальными. Его игру было трудно предугадать, потому что он играл настолько нестандартно, на сколько это только было возможно. Это был первый русский футболист, который смог удивить меня своим мастерством. С очень необычной фамилией - Цимбаларь - он моментально стал моим любимым игроком.
Но так было лишь до первого увиденного мной финала Лиги Чемпионов, в котором Дортмундская Боруссия с уже хорошо знакомыми мне Заммером и Меллером обыграла Ювентус, и единственный гол у проигравших элегантным ударом пяткой забил Дель Пьеро. И с той поры я болел за него везде и всюду - в чемпионате Италии, в Лиге Чемпионов, в сборной Италии (где к моему удивлению он не был основным игроком).
Примерно в то же время на канале Рен ТВ по воскресеньям начали показывать игры английской Премьер-лиги, и я сразу же полюбил английский футбол за скорость, красоту и неповторимую атмосферу на стадионах. Болея за Ливерпуль, я страшно огорчался его неудачам, но выделял эту команду из всех других. В Ливерпуле играли несколько игроков, которых я помнил еще по играм Евро, и лучшим среди них был худой парень со светлой головой, который был немного похож на... девочку (вероятно из-за своей прически). Но играл он круто. Фамилия у него была тоже не такой уж и простой для слуха, что даже стало причиной странной теории, которую я, хоть и шутя, но придумал. Согласно ней, все крутые футболисты должны были иметь трудновыговариваемую фамилию, и Стив Макманаман вписывался в эту концепцию идеально.
В одной из статей выходившего в те годы еженедельника "Футбол ревю" я прочитал, что лучшим своим другом Макманаман считал своего одноклубника Робби Фаулера, вместе с которым он занимался благотворительностью. После этой статьи я стал пристально следить и за этим игроком.
А когда через год за Ливерпуль начал играть молодой парнишка, который забивал голы почти в каждой игре, мои симпатии к Ливерпулю сформировались окончательно. Парнишку еще через год взяли в сборную Англии, и он стал главным открытием Чемпионата мира во Франции. Это был Майкл Оуэн, которого я еще долгие годы считал одним из лучших нападающих в мире, и даже купил на Черкизоне его футболку (в довесок к футболке Дель Пьеро, уже купленной ранее).
Продолжение следует