Есть в Петербурге роскошные особняки-гвардейцы, строем отражающиеся в невской глади, есть утонченные особняки-придворные, скрытые в тени парковых аллей, есть величавые особняки-чиновники, строго взирающие на городские магистрали. Дом Географии сильно отличается от всех них.
Текст: Дмитрий Копелев, фотографии предоставлены автором
Рожденный в 1909 году, в эпоху северного модерна, шедевр архитектора Гавриила Барановского вряд ли привлечет внимание спешащих мимо прохожих. Понять его очарование смогут только те, кто отворит тяжелые двери и попадет в парадный вестибюль, откуда наверх, во внутренние покои, ведет изысканная мраморная лестница. Этот дом – обитель пожелтевших от времени документов и старинных карт. Он хранит память о рождении идей, благодаря которым в историю России вошли герои, чья жизнь интересней лучших приключенческих романов.
«В ГОРОДЕ ЛОНДОНЕ НА РЕКЕ ШЕКСНЕ»
В архиве Российского географического общества (РГО) сохранились материалы одного его необычного подразделения – Сказочной комиссии. Она была создана в 1911 году при Отделении этнографии для сбора, записывания, систематического изучения, библиографического описания и публикации сказочных текстов. Один из этнографов, путешествовавший в 1924 году по Тверской губернии в поисках баек, прослышал об интересном рассказчике, проживавшем в Делединской волости Краснохолмского уезда. Истории свои он выдавал за истинные происшествия, сопровождая их пикантными подробностями. «Была-жила одна жгучая брунетка, – обычно начинал он, – и влюбился в нее один господин средних лет, тоже брунет». И далее в том же духе. Когда раздраженный искатель преданий попросил его поведать что-нибудь из чудесных сказок о жар-птице или богатырях, то в ответ услышал: такими пустяками не занимаюсь, все это россказни для баб и суеверных людей, от меня услышите только то, что было. Встречались и другие, не менее оригинальные сказочники, излагавшие сочиненные ими истории с гремучей смесью новояза, «бывальческого» языка и воровского жаргона. Да еще с невероятными географическими подробностями, например «в городе Лондоне на реке Шексне».
Что ж, прошлое нередко доходит до нас в искаженном виде, подобно преданиям, с которыми сталкивались члены Сказочной комиссии. Так же и 180-летнюю историю Русского географического общества трудно извлечь из прочного футляра мифологии – в ней, как и на карте мира, до сих пор белеют пятна.
РОЖДЕНИЕ «ГЕРОЯ»
С чего начинается любая сказка? С рождения героя, в нашем случае – РГО. Сегодня трудно понять, где и когда впервые прозвучала мысль о его создании. В этом признался выдающийся географ и первый историк общества, Петр Семенов-Тян-Шанский, много беседовавший со старыми его членами и убедившийся, что мало кто из них что-то помнит. Но собственную версию событий он изложил четко: создавалось общество по инициативе частных лиц и началось с того, что в начале 1840-х годов на квартирах петербургских академиков по субботам стали собираться любители географии, путешественники и статистики. Судя по словам секретаря РГО, путешественника Федора Остен-Сакена, в это время «в молодых поколениях начало уже пробуждаться русское народное чувство». А идея учредить общество географов возникла в 1844 году, когда великому князю Константину Николаевичу, второму сыну императора Николая I и генерал-адмиралу российского флота, исполнилось 17 лет.
После 1917 года о роли Зимнего дворца в создании РГО перестали упоминать. Официальная точка зрения гласила, что «идея Общества была впервые высказана не в Зимнем дворце и не имела никакого отношения к любознательности великого князя». Организаторами общества признавались академики, и само оно с момента создания приобрело характер сугубо научного учреждения. Подтолкнул же к его созданию торжественный банкет 4 апреля 1845 года в честь возвращения из Сибирской экспедиции зоолога, ботаника и натуралиста Александра Миддендорфа, устроенный Академией наук в доме Энгельгардта на Невском проспекте. Поднимая бокалы за успехи путешественника, преодолевшего в 1843–1845 годах территории Таймыра, Якутии, Охотского края и Приамурья, участники банкета вспоминали, с какой помпой проводит подобные торжества Географическое общество Лондона, созданное в 1830 году. И каким почетом окружались имена исследователей, много сделавших для славы британской короны. Благодаря висевшей на стене огромной карте Сибири из коллекции контр-адмирала Фердинанда Врангеля гости убедились в масштабности экспедиции Миддендорфа, и в произнесенных речах звучало сожаление, что в России не существует организации, не только способной оценить такие предприятия, но и пользующейся авторитетом в мировом научном сообществе.
Эти речи запали в душу многим. Вскоре после банкета в дневнике знаменитого вице-адмирала Федора Литке (см.: «Русский мир.ru» №12 за 2020 год и №1 за 2021 год, статья «Баловень судьбы») появилась запись: «Мысль о необходимости основания у нас географического общества давно бродила у меня в голове. Особенно расшевелилась она после банкета, который мы весною дали возвратившемуся Миддендорфу». Можно не сомневаться, что после банкета Литке, влиятельный придворный и воспитатель великого князя Константина, обсудил услышанное со старым верным другом – директором Российско-американской компании бароном Фердинандом Врангелем. Сдружились они еще мичманами, во время кругосветного плавания на военном шлюпе «Камчатка» под командованием Василия Головнина. Барон Врангель более чем кто-либо в мире знал об Арктике. Начало 1820-х годов он провел в тяжелых и бесплодных попытках обнаружить между устьями Колымы и Индигирки таинственные земли Санникова и Андреева, параллельно составив точные карты материкового побережья Северного Ледовитого океана, изучив границы припайных льдов и время вскрытия и замерзания арктических морей, связанные с ними течения, рельеф дна. Не меньшие хозяйственные, политические, культурные плоды принесла России и служба талантливого администратора и дипломата на посту главного правителя русских поселений в Америке.
И Литке, и Врангель, решавшие стратегически важную задачу – поиск морского пути из Тихого в Атлантический океан, – понимали, что в противостоянии с Лондоном, Парижем, Вашингтоном и Мадридом геополитические приоритеты останутся за тем, кто обеспечит превосходство собственной научной географической школы. И в этом смысле общество могло сыграть роль теневого штаба русской геополитики, но со своим уклоном. Ведь для Лондонского или Парижского географических обществ приоритетными были «путешествия в неизведанные земли», «заполнение белых пятен» на карте мира, то есть исследование территорий с прицелом на колониальную экспансию. Обществу же российских географов следовало сосредоточиться на изучении собственно русских имперских территорий и труднодоступных морей, омывающих Россию с севера, востока и юга.
Услышанное на банкете не давало покоя и одному из инициаторов чествования Миддендорфа – выдающемуся ученому Карлу фон Бэру. Десятью годами ранее он оставил Кёнигсбергский университет и перебрался в Петербургскую академию наук. Его имя было известно всем биологам мира и стояло на одной ступени со светилом мировой анатомии – Жоржем Леопольдом Кювье. Основоположник сравнительной эмбриологии, Бэр в конце 1820-х годов прославился открытием яйцеклетки, но и перед географической наукой у него были немалые заслуги. Земля, по его мнению, являлась ключом к пониманию истории, так как «она рассказывает нам не только о том, где и какие обитают живые организмы, но раскрывает также и судьбы народов». Кроме того, Бэр изучал геоморфологию. На его счету были длительные и тяжелые экспедиции по северо-западным областям империи: две попытки достигнуть Новой Земли, а также исследования в южной Финляндии, окрестностях Петербурга, плавание на остров Готланд в Финском заливе и тщательное картирование Русской Лапландии (северной, восточной и центральной части Кольского полуострова).
Спустя 10 дней после банкета Бэр обратился к Литке: «Мой уважаемый покровитель, – писал он, – у меня просьба: при основании не должно быть так много персон. Тогда из этого ничего не выйдет. Я думаю, что пять, самое большее шесть персон набросают устав, который будет действовать в течение первых трех лет, а затем может быть переработан специальной комиссией. Если будут проектировать устав 12–13 человек, то этому никогда не будет конца. Я позволю себе предложить, чтобы мы, т.е. Вы, Врангель и я, поразмышляли бы над этим предметом и собрались в среду вечером, чтобы взвесить наши предложения и попытаться набросать проект или общий очерк, который в дальнейшем и нужно будет разрабатывать».
25 апреля на квартире Литке встретились «зачинатели» дела: Бэр, академик-этнограф и статистик Петр Кёппен, профессор Горного института и адъюнкт Академии наук Григорий Гельмерсен, чиновник особых поручений при министре внутренних дел, будущий автор «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Даль, географ и путешественник Платон Чихачёв и топограф, генерал-квартирмейстер Генерального штаба Федор фон Берг. Бэр отправил приглашение также академику-астроному Василию Струве, но тот был в отъезде.
С этого момента и начала формироваться «иерархическая» пирамида РГО, вершину которой заняли первооснователи: Бэр, Литке и Врангель. На второй ступени расположились те, кто, согласно официальной летописи РГО, составил когорту его основателей – представители чиновничьей, научной и культурной элиты. Они, как полагал Семенов-Тян-Шанский, к моменту создания РГО были объединены в некие «кружки», «близко принимающие к сердцу интересы науки и отечества»: «кружок русских мореходов» (адмиралы Крузенштерн и Рикорд), «кружок академический» (Струве, Гельмерсен, Кёппен), «кружок тогдашних и бывших офицеров Главного штаба» (Берг, чиновник особых поручений при министре народного просвещения Вронченко, директор Межевого департамента Министерства юстиции Муравьев), а также «еще немногочисленные деятели по различным отраслям русской науки» (глава Статистического комитета МВД Арсеньев, преподававший географию цесаревичу Александру; директор департамента сельского хозяйства Министерства государственных имуществ Лёвшин, Чихачёв, Даль, бывший генерал-губернатор Оренбургской губернии Перовский, чиновник II отделения Собственной Его императорского величества канцелярии, литератор Одоевский). «Кружки» эти, впрочем, существовали, скорее, в воображении Семенова-Тян-Шанского, однако всех «основателей» в своем перечне он перечислил.
6 августа 1845 года император Николай I утвердил представление министра внутренних дел графа Льва Перовского о создании общества. 19 сентября на квартире Даля состоялась встреча учредителей, считающаяся первым его заседанием. А 7 октября в конференц-зале Императорской академии наук прошло общее собрание Русского географического общества, на котором был избран Совет РГО и управляющие отделениями: Врангель (общей географии), Струве (географии России), Кёппен (статистики) и Бэр (этнографии). Председателем стал великий князь Константин Николаевич, будущий глава лагеря реформаторов, инициировавших реформы Александра II.
Так в общих чертах выглядит основная канва событий. Теперь присмотримся к деталям.
ОТЦЫ РГО
Надо заметить, что учредители РГО всегда испытывали к своему «детищу» чувства, сходные с родительскими, почитая общество «младенцем» и постоянно за него тревожась: как бы оно не «осиротело» или не «задохнулось в дыму раздора». Хотя сами они несколько запутались по части деталей его «родов», тщетно пытаясь, например, определиться, кем же были его истинные «родители», в первую очередь «отец». По мнению помощника председателя РГО, картографа и геодезиста Алексея Тилло, им являлся вице-адмирал Литке, который якобы задумывал создать нечто подобное еще во времена своих арктических экспедиций к Новой Земле в начале 1820-х годов. Иного взгляда придерживался Карл фон Бэр: верный категориям открытой им эмбриологии, академик осуществлял «генеалогические разведки» в широком диапазоне и с научной решимостью обнаружил у «младенца» сразу «трех отцов». В апреле 1845 года, пригласив Литке обсудить будущее общества, он намекнул, что «было бы неплохо, если бы все первооснователи общества – Вы, Врангель и я – еще немного поговорили об эмбрионе». А через несколько дней вернулся к этой теме и в послании к Струве расширил «родовые полномочия» адмирала, доверив ему роль «акушера»: «Адмирал Литке попросил меня спросить, если вы сегодня в городе, сможете ли вы зайти за ним вечером, чтобы он мог поучаствовать в рождении Географического общества в качестве повитухи». Когда же он узнал, что Владимир Даль предложил предоставить пост председателя РГО великому князю Константину, то немедленно внес поправки, заявив Литке, что в его «зачатии» принимала участие и некая влиятельная «мать»: «Чтобы это сработало, – писал он, – несушка (выделено мною. – Прим. авт.) должна иметь широкие и теплые крылья, чтобы высидеть яйцо, и она должна принести зародышу нечто вроде большого приданого, какое дают за принцессами».
Но оставим на совести Бэра его профессиональную иронию. Присмотримся к портретам отцов-основателей, украшающим сегодня парадную лестницу исторического здания РГО в Демидовом переулке (ныне – Гривцова). Из запечатленных на них лишь Бэр к 1845 году перешагнул пятый десяток. Врангелю, Литке и Далю только предстояло отметить полувековые юбилеи. Средних лет деятели, имевшие за плечами солидные послужные списки, они к 1845 году достигли многого, были полны сил, энергичны и амбициозны. Бывшему моряку и хирургу Далю, самому молодому из них, исполнилось всего 44 года: он уже прославился своими «Русскими сказками», участвовал в Хивинском походе 1839–1840 годов под командованием будущего «отца» РГО, оренбургского генерал-губернатора Василия Перовского, и заведовал особой канцелярией у его родного брата – министра внутренних дел Льва Перовского, первого почетного члена РГО.
Каким общество мыслилось его создателям? Закрытым клубом любителей «чистой науки», собранием узких элитарных специалистов, научным объединением, как аналогичные европейские организации? В их уставах помимо экспедиций неизменно указывались и другие цели: переписка с учеными и путешественниками, проведение конкурсов на лучшее сочинение по заявленной теме с последующей публикацией результатов, издание сочинений по географии и научных сообщений, географических карт, научных журналов, а также собирание коллекций научной библиотеки, карт и инструментов.
Такой же характер задуманного в Петербурге географического общества, казалось бы, подчеркивала немногочисленность его будущих участников и их состав: члены правящей династии, аристократы, интеллектуалы-академики, путешественники, исследователи, чиновники. Это полностью соответствовало бы модели элитарной науки, за что, собственно, и ратовали некоторые представители академического мира, видевшие в РГО подобие закрытого клуба. Однако уже во Временном уставе РГО 1845 года цели общества определялись иначе: «Собрание и распространение в России географических, этнографических и статистических сведений вообще и, в особенности, о России; равно как распространение достоверных сведений о нашем отечестве и других землях». Иначе говоря, будущее общество виделось его создателям как «средоточие, к коему будут стекаться со всех сторон сведения, преимущественно о России, но также и о других землях». Механизмами достижения целей признавались рукописные сочинения, книги, карты, этнографические предметы, «древности», а также «сношения с возможно большим числом лиц внутри империи, чрез коих может надеяться получать нужныя ему сведения и факты». Достигнуть же поставленных целей предполагалось через «разсуждения и размен мыслей», «обнародование тех сведений и сочинений», «чтобы, поверяя и опровергая неосновательныя суждения, предупреждать по возможности распространение ложных о России понятий» и организацию «изследований и розысканий, обращая преимущественное внимание на те вопросы, кои работами от правительства производимыми, не разрешаются».
РЕСПУБЛИКА ГОСТИНЫХ
Эти «правила игры» кажутся на первый взгляд совершенно немыслимыми, так как ставили во главу угла коммуникативную миссию РГО, связанную с общением, спорами, полемикой. Однако это вполне отвечало духу 1840-х годов. Вот, например, как описывал литератор Дмитрий Григорович одно из собраний на квартире студентов Бекетовых – будущих профессора химии Николая Николаевича и профессора ботаники Андрея Николаевича (деда Александра Блока). «Всякий раз встречалось здесь множество лиц, большею частью таких же молодых, как мы были сами… Собирались большею частью вечером. При множестве посетителей (сходилось иногда по пятнадцати человек), беседа редко могла быть общею; редко останавливались на одном предмете, разве уж выдвигался вопрос, который всех одинаково затрагивал; большею частью разбивались на кучки, и в каждой шел свой особый разговор. Но кто бы ни говорил, о чем бы ни шла речь, <…> во всем чувствовался прилив свежих сил, живой нерв молодости, проявление светлой мысли, внезапно рожденной в увлечении разгоряченного мозга».
В подобной атмосфере происходили собрания кружков, на которых обсуждалось и будущее русской географии, и шли разговоры о создании РГО. Репутацию его «духовного центра» снискала квартира академика Бэра. Судя по всему, находилась она в доме, принадлежавшем Академии наук – на набережной Невы «близ Биржи и Университета», скорее всего, в построенном для академии музейном флигеле (ныне Университетская набережная, д. 5, литера Б). Переехал туда ученый, по-видимому, осенью 1839 года. Во всяком случае, в конце лета в ней еще проживали прежние хозяева. Нам удалось узнать об этом благодаря рапорту директору Морского корпуса Ивану Крузенштерну от полицмейстера Морского корпуса капитан-лейтенанта Ивана Шпеера, сообщившего, что в августе 1839-го его посетил Бэр и просил «уведомить», «когда квартира очистится». «Библиотека же его, которую он дожидал из Данцига, еще не получена», а так как книги собраны в большие сундуки, то Шпеер не мог представить, удастся ли их разместить в квартире – ведь ее еще предстояло покрасить. Работы должны были закончиться к 10 сентября.
О второй квартире, на которой обсуждались вопросы будущего русской географии, рассказал крестник адмирала Федора Литке – сын знаменитого полярного исследователя Фердинанд Фердинандович Врангель. В выступлении, посвященном юбилею Федора Петровича, он вспомнил о кружке, собиравшемся на квартире у его отца. Akademisches Kränzchen постоянно менял свое местопребывание и «собирался поочередно у одного из его членов, где после научного сообщения хозяина дома или одного из его гостей происходил оживленный обмен мыслей в непринужденной беседе». Главой, или primus inter pares, этого кружка являлся все тот же Бэр, душой же стали Миддендорф и Струве. Возможно, упомянутый Врангелем неформальный кружок «статистиков и путешественников» с октября 1843 года окончательно обосновался на квартире ординарного академика Петра Кёппена – в знаменитом академическом доме на углу 7-й линии Васильевского острова и набережной Большой Невы. Подобные сходки по интересам проходили также и на квартирах адмирала и дипломата Петра Рикорда и ученого-этнографа, философа и журналиста Николая Надеждина. На них захаживали вполне влиятельные лица: редактор «Журнала Министерства государственных имуществ», экономист-статистик Андрей Заблоцкий-Десятовский, историк и этнограф, основатель финно-угроведения Андрей Шёгрен, чиновники-экономисты Григорий Небольсин, Юлий фон Гагемейстер и барон Александр Мейендорф.
Рядом с Кёппеном, в Доме академиков, проживал секретарь Академии наук и будущий секретарь РГО академик-математик Павел Фусс; его отец, Николаус Фусс, был любимым учеником великого математика Леонарда Эйлера и доводился зятем его сыну, Иоганну Альбрехту Эйлеру. От последнего Фуссы унаследовали в 1802 году квартиру в бельэтаже с балконом и видом на Неву.
Но существовали и другие, более демократичные места встреч. Вот, например, как обстояло дело в салоне еще одного основателя РГО – «князя романтизма», камергера и старшего чиновника II отделения Собственной Е.И.В. канцелярии писателя Владимира Одоевского, ставшего в 1846 году директором Румянцевского музея. Салон князя Одоевского был одним из самых известных светских мест в Петербурге: демократичным и доступным для широкой публики, словно бы предвосхищая традиционные правила РГО. «Его любовь к литературе, его приветливое, ровное обращение со всеми, без различия их звания и общественного положения, собирали на его вечера все, что сколько-нибудь выдвигалось в науке и литературе. Сюда являлись также дамы и мужчины большого света, привлекаемые не столько любознательностью, сколько любопытством и оригинальностью провести вечер в кругу лиц, имена которых знакомы были им по слуху и отличавшихся более или менее своеобразным жаргоном и манерами. <…> Мысль князя Одоевского соединить, слить светское общество с обществом литераторов и ученых редко удавалась. Светские дамы, обескураженные первыми попытками сближения, оставались охотнее при своих кавалерах; большая часть литераторов и ученых, робко косясь в их сторону, старались незаметно юркнуть мимо, в кабинет хозяина дома, и только там, в дыму сигар и неумолкаемого говора, чувствовала себя в своей сфере».
Сходных взглядов на общение придерживался и Федор Литке, который, как воспитатель великого князя Константина Николаевича, полагал, что его воспитаннику недостаточно узкого семейного и дружеского круга, а нужны разносторонние беседы в неформальной обстановке со старшими по возрасту людьми. Для этого в декабре 1841 года Федор Петрович, страстный любитель музыки, организовал у себя на квартире в Зимнем дворце музыкальные вечера. На них приходили музыканты, писатели, педагоги, ученые и, разумеется, близкие друзья самого хозяина – адмиралы Врангель и Рикорд. Эти встречи продолжались до апреля 1842-го, но затем прекратились, так как существенной пользы для великого князя Литке в них не обнаружил. Плоды их, впрочем, сказались через много лет: великий князь признавался, что «благодаря Федору Петровичу Литке я с молодых лет питал уважение к наукам и верил в необходимость поступательного движения на пути просвещения». Как вспоминал Константин Николаевич, благодаря Литке он познакомился с людьми «самых разнообразных слоев общества и потому узнал многое, о чем мы, великие князья, вообще не имеем понятия». Это признание дорогого стоит, особенно если вспомнить намеки Бэра о «несушке», «высиживавшей яйцо» и «приданом, какое дают за принцессами»…
Продолжение следует.