Когда мы въехали к бабушке, мне казалось, что это временно. Ну месяц-два. Пока стройка идёт, пока сдадим свою однушку, пока решим с ипотекой. Тем более она сама звала:
— Марин, Лёш, ну что вы будете маяться? У меня три комнаты пустуют. Я уж старенькая, хоть пообщаемся, а то как забыла, как колбасу разрезать, так и сижу, как дура.
Она была весёлой, разговорчивой, варила борщи на ведро и гладила Лёше рубашки, будто он снова в школу пошёл.
— Повезло тебе с бабкой, — шутила я, за что получала от него подмигивание и поцелуй в висок.
Только я тогда не поняла, что в этом доме каждая рубашка была не просто выглажена — она была обменной монетой. Сначала — ужины втроём, потом «Марин, а может, ты пыль протрёшь у меня, я уж не вижу». Потом — «А ты куда это? В магазин? Мне б “Галубчика” взять. И мандаринов. Да ты и так в магазин, тебе же не сложно?»
Маленькие просьбы. Крохотные. Только день за днём они налипали, как снег на валенок. А потом…
— Марина, ты что, пылесос на полную мощность включила?! — заорала она, как будто я у неё пальцы в розетку вставила. — Мне ж давление! У меня же шумы!
С тех пор пылесосила на коленках — веником. Потом она сказала, что тряпка с запахом «этой вашей химии» ей глаза разъела. Стирала детским мылом. Потом — что в её доме духи неприличны. А я как раз подарила себе на годовщину — дорогие, настоящие, тонкие. Лёша понюхал — одобрил. Бабушка подошла, понюхала — перекрестилась.
— Покойница соседка так пахла. Которая задохнулась от газа.
У Лёши глаза округлились. С тех пор не надевала.
Она не кричала. Она ныла, обижалась, охала, пыхтела, делала глаза, как будто я ей из наследства что-то выцарапала. Могла смотреть в окно, пока я ужин готовлю, и вздыхать.
— Ой, мамка бы не одобрила. У нас-то суп был настоящий, с косточкой...
Она вставала ночью и выключала котёл. Говорила, что ей душно, и спала с приоткрытой форточкой — в феврале. В своей комнате. Но котёл у нас был общий, и утром я просыпалась с головной болью. А она спрашивала:
— Что, заболела? Ну-ну. А я вот тебя досмотрю, раз уж такая нежная пошла.
Я говорила Лёше. Он вжимал голову в плечи, как мальчик:
— Ну она ж старая. Ну потерпи. Ну ты же у меня терпеливая, правда?
И так день за днём. Я убирала, стирала, гладила её, варила ей манную кашу, резала ногти, потому что она «не видит». А потом заметила, что она в телефоне часами «пасьянс раскладывает».
Я ей аккуратно: мол, если плохо видите, как же...
А она:
— Так я же ради вас глаза порчу! Телефон-то весь в заказах! Я вам продукты через интернет заказываю! Хлопочу!
Оказалось, что всё это время она на мои же деньги покупала всякую хрень с рекламных сайтов, в том числе кольцо с молитвой и водку «для суставов», а потом сваливала на «не ту кнопку нажала». Деньги она не отдавала. Лёша тоже не настаивал. А я проглотила.
До того самого вечера.
Я пришла с работы. Устала — сил нет. А она стоит у входа, с веником, и говорит:
— Ты или разувайся сразу, или иди обратно. Я тебе не коза, чтобы за тобой навоз выметать.
Я замерла.
— Это как понимать?
— А вот так. Хозяйка я. Я тебе сказала — и всё.
— Это же не твоя прихожая, — выдохнула я. — Мы все вместе живём.
— Ты живёшь. Я — умираю. И ты ещё мне перечишь?
Она грохнула веником об пол, как посохом, и заплакала. Громко. На весь дом.
— Я Лёшку растила! Я без него жить не могу! А ты меня выживаешь! Ты меня сгноить хочешь! Как мамку сгноила, сука неблагодарная!
Я, кажется, поседела тогда. А потом вышла, села в подъезде на ступеньку и рыдала минут сорок.
Лёша не вышел. А когда вышел — сказал только:
— Ну что ты опять?
Мы уехали через неделю. Я молчала. Он — тоже. Я паковала вещи, он смотрел в окно. Потом вдруг обернулся:
— Я думал, ты сильнее. Ты же знала, что она умирать боится одна.
Я тогда чуть не захлебнулась:
— А я? Мне, по-твоему, жить с этим — это норма?
Он сказал:
— Можешь не драматизировать. Всё не так страшно.
Я тогда сняла кольцо. И положила на подоконник. Не из-за бабушки. Из-за него.
Потому что в момент, когда он сравнил мою жизнь с её страхами — он выбрал не меня.
Если зацепило — поставьте палец вверх, подпишитесь и расскажите свою историю в комментариях. Мы не обязаны терпеть ад — даже если он в халате и с высоким давлением.