«Эти кривые, запачканные улицы Парижа имеют на себе так много великих, вековых следов, что в голове подымается целый хаос событий. <…> Вся история Франции девятнадцатого столетия сосредоточена здесь», – вспоминал литературный критик и переводчик Василий Петрович Боткин, отправившийся в Париж в 1835 году.
Текст: Наталия Таньшина, фото предоставлено Н. Золотаревой
В столице Франции бывали не только русские аристократы, поражавшие парижан богатством и роскошью, но и разночинцы и выходцы из нетитулованного дворянства. Эту страну они воспринимали иначе, и, как им казалось, французы к ним относились по-другому.
Василий Боткин дружил с Виссарионом Белинским, Николаем Огаревым, Михаилом Бакуниным, Иваном Тургеневым, Александром Герценом, Павлом Анненковым. Происходил он из семьи богатого московского торговца чаем, купца первой гильдии Петра Кононовича Боткина, сыновья которого стали известными людьми. Дмитрий Петрович был не только совладельцем фирмы «Петра Боткина сыновья», но и коллекционером, председателем Московского общества любителей художеств и членом Петербургской академии художеств. Михаил Петрович стал художником, историком и коллекционером. Николай Петрович – путешественником и литератором, а Сергей Петрович – знаменитым медиком, профессором Императорской медико-хирургической академии, имя которого носят больницы в Москве и Санкт-Петербурге.
Василий Петрович не захотел продолжать отцовское дело. Он отучился в частном пансионе Василия Кряжева и активно занимался самообразованием. В 1835 году по моде того времени совершил гранд-тур по Италии и Франции. Именно тогда он впервые оказался в Париже.
О своем пребывании во французской столице Василий Петрович оставил очерк «Русский в Париже», впервые опубликованный в журнале «Телескоп» в 1836 году. Боткин подчеркивал, что много раз брался за перо «с намерением сказать что-нибудь о картине Парижа, о знаменитом его Пале-Рояле, о его веселых бульварах» и всякий раз его захлестывали воспоминания. Добавим, он к тому же неплохо знал французскую историю, поэтому увиденное отсылало его к далекому прошлому.
ГОРОД РЕВОЛЮЦИЙ
Для Боткина, увлеченного в те годы демократическими идеями, Париж был городом революции, ее колыбелью. А ведь именно в 1820–1830-е годы французские историки сформировали образ революции конца XVIII века, которую в нашей стране называли Великой, как революции-праздника. В России ее так и воспринимали. Поэтому для Боткина дворец Пале-Рояль ассоциируется с началом Великой революции и деятельностью одного из ее лидеров, журналиста Камилла Демулена, который в саду Пале-Рояля придумал знаменитую кокарду. «Так, начиная говорить о Пале-Рояле, невольно думаю я о том времени, когда Камилл Демулен, заткнув себе за шляпу ветку липы (по другой версии – лист каштана. – Прим. авт.), заговорил народу на широком дворе его: стул, на который стал он тогда, был родоначальником трибуны». Пале-Рояль напоминает Боткину и об Июльской революции 1830 года: до нее во дворце жил герцог Орлеанский, которого эта самая революция привела к власти. Поэтому, делает вывод Боткин, столица Франции лишь с первого взгляда выглядит беззаботным и праздным городом: «Париж надувал наших добрых стариков, прикидываясь гулякою, беззаботным весельчаком; смотря в тусклые очки, старики наши не замечали под напудренным париком красного колпака, не разглядели лица, скрытого под маскою». Теперь же, подчеркивает Василий Петрович, «Париж ходит с открытым лицом, и если еще шутлив и весел, то только из добродушия».
Чтобы «сбросить с себя тяжесть минувшего», наш герой идет на знаменитые бульвары, ведь там Париж «чист и свеж»: «Ступайте по этим бульварам в летний вечер; что это за прелесть! Под густыми, высокими вязами, оттеняющими обе стороны улицы, бесконечною, светлою цепью тянутся магазины, лавки, кофейные, ресторации, театры; и все это полно народом, кипит жизнию». И такая кипучая жизнь, отмечает Боткин, свойственна не только бульварам: в Париже она повсюду.
Василий Петрович особо выделяет страсть парижан к совместному времяпрепровождению, к фланированию, к публичной жизни: «Пойдемте по Парижу, посмотрите, какая там во всем жизнь, приемлемость впечатлений, понятий. Француз умрет без публичных мест своих: посмотрите на те тысячи кофейных, они все полны; там увидите вы семейства целые, женщин, детей. Парижанин мало живет дома: ему необходимо это множество литературных кабинетов, кофейных, рестораций».
В это время парижане много читали, прежде всего газеты и журналы. Поскольку газеты продавались по подписке и стоили дорого, в столице было много читален, где желающие могли спокойно ознакомиться со свежей прессой. «Смышленая, мелкая промышленность построила тут несколько избушек, – пишет Боткин, – запаслась журналистикой Парижа, накупила стульев и за два су предлагает вам и то, и другое». Что интересно, популярность того или иного издания можно было легко определить по степени засаленности страниц.
ПАРИЖ VS ЛОНДОН
Парижане приятно удивили Боткина своим дружелюбием и гостеприимством. В этом он видит их существенное отличие от лондонцев: «Посмотрите общественные заведения: в Париже все публично, все открыто. Тогда как в Лондоне англичанин с угрюмым, холодным лицом требует с вас шиллинг за взгляд на всякую безделицу, принадлежащую государству, француз с радостью отворяет вам двери, узнавши, что вы иностранец; он горд и доволен тем, что вы приехали посмотреть на его belle France. Ступайте в какое хотите общественное заведение: с вас не потребуют ни одного су. А эти курсы наук, открытые для всякого, эти тысячи средств научиться, образоваться, узнать, что и как делается на этом свете!..»
Вывод же его таков: «Париж – это жизнь народа, трепещущая всеми своими нервами, <…> это юность, кипучая, страстная, бешеная, увлекающаяся, вся преданная первому впечатлению… Нет, я не променяю этих кривых, запачканных улиц, этих разноцветных, закопченных порохом домов, усеянных балконами, на опрятный, просторный Лондон, с его угрюмою, деловою физиономиею и рассудительным народом!»
Боткин верно подметил специфику Парижа первой половины XIX века – скученность, неудобство жизни, особенно по сравнению с Лондоном. Но столица Франции симпатична ему именно своим кипением жизни: «Какой город, кроме Парижа, представляет вам больше жизни, идей, сект, мнений, этого стремления проявить их в действительности, стремления, выражающего преимущественно характер Франции!»
ОБМАНЧИВАЯ СТОЛИЦА
А дальше начинается не то чтобы сеанс разоблачения, но некоторое освобождение от розовых очков. Боткин дает понять, что таков Париж, увиденный туристом, который приехал сюда ненадолго и наблюдает лишь эту сторону жизни: «Приезжайте в Париж как человек, желающий только пожить весело, бросить несколько тысяч рублей на его удовольствия и забавы, и вы уедете из Парижа, имея о нем самое ложное понятие. Тогда вы будете похожи на стариков наших, которые толковали нам о забавах Парижа, не обращая внимания на внутреннюю жизнь его. Париж обманчив для поверхностного наблюдения». Василий Петрович пишет, что русскому человеку, привыкшему к иному образу жизни, непросто приспособиться к парижскому ритму: «Нам, людям Севера, медленным, хладнокровным, <…> которых торопит жить только отдаленный гул движения европейского, – надобно запасаться особенною деятельностью души. Там прости наше dolce far niente! (ит. «сладкое безделье». Это «наше dolce far niente» звучит в устах русского человека весьма необычно и показательно: если в Западной Европе русских зачастую считали варварами и дикарями, то сами русские себя ощущали истинными европейцами! – Прим. авт.). Париж охватит вас своими бурными стихиями, втянет в свой гражданский омут; держитесь крепко: вы закружитесь; запаситесь деятельностью души и ума; вас окружат мнения страстные, страсти метафизические, вас увлекать станут сотни партий, к вам пристанет статья каждого журнала, не отвяжется до тех пор, пока вы не определите ее значения; <…> если вы проспали вчера, для вас непонятно будет завтра».
Для Боткина важно движение мысли, интеллектуальная, общественная жизнь Парижа. При этом он очень точно подметил психологию парижан, которым пафос отрицания и разрушения порой мешал созидать: «Париж не верит ни во что и ничему. Страшное состояние! Разрушить старое и не мочь ничего создать нового! Смотреть на одни развалины, развалины и развалины! Чувствовать потребность верить, и не находить, во что верить!»
У Боткина скептицизм парижан вызывает сожаление: «Грустно видеть, как этот скептицизм, которым дышит Париж, овладевает и могучими организациями, талантами гениальными. Прочтите последние сочинения Гюго, <…> вы поймете тяжкое состояние современной Франции». К слову, Боткин нанес визит великому писателю. По его словам, он уже месяц жил в Париже, а ему не довелось увидеть ни одного известного писателя: Дюма уехал на Средиземное море, Бальзак – в Австрию, Альфонса Ламартина и Альфреда де Виньи не было в городе. Но, к счастью, в Париже был Виктор Гюго! Боткина уверяли, что Гюго «помешался, не выходит из комнаты, не принимает никого», что он «ведет развратную жизнь, <…> впал в совершенную материяльность, забыл даже о семействе своем, живет с одною актрисою театра St.-Martin». Однако Василий Петрович, восторженный поклонник романа «Собор Парижской Богоматери», взобрался на Нотр-Дам с томиком в руках, а потом, найдя в «общем адрес-календаре» место проживания писателя, осмелился просить его о приеме. Но прием, к которому Боткин готовился как к паломничеству, оказался весьма кратким и официальным (см.: «Русский мир.ru» №12 за 2022 год, статья «Русский взгляд Виктора Гюго»).
На рассказе о визите к Гюго завершается очерк «Русский в Париже», но не заканчивается наше общение с Василием Петровичем. В 1844 году он стал гидом по Парижу для известного русского критика, писателя и журналиста Ивана Ивановича Панаева и его супруги Авдотьи Яковлевны.
Авдотья Яковлевна была дочерью актеров Александринского театра и вспоминала в мемуарах, что «по милости» знаменитого балетмейстера Шарля Дидло ее готовили в танцовщицы, а она хотела быть певицей и актрисой и поэтому саботировала уроки. Но однажды, когда в Петербург приехала прославленная балерина Мария Тальони, юная Авдотья решила ее «передразнить»: «…я стала ходить по зале на носках, делала антраша и, как Тальони, стояла долго на одной ноге, а другую держала высоко и вдруг, встав на носок, делала пируэт». В этот самый момент ее учитель понял, что у нее «стальной носок». Однако ни балериной, ни актрисой Авдотья не стала: ее отдали замуж за столичного денди и начинающего писателя Ивана Панаева.
Авдотья Яковлевна была одной из красивейших женщин Петербурга: Фет посвящал ей стихи, Достоевский влюбился в нее с первого взгляда, Некрасов воспевал в своем творчестве и даже близорукий Чернышевский отмечал: «…красавица, каких не очень много». Однако супруг ее был мотом и вертопрахом. В своей книге о Николае Некрасове Корней Чуковский так описывал Панаева: «Он женился на chere Eudoxie, когда ей не было еще девятнадцати, едва ли не за тем, чтобы щеголять красивой женой перед приятелями и гулять с ней на музыке в Павловске. Целый сезон он был счастлив, съездил с ней, конечно, в Париж, побывал в казанском имении, покружился в Москве, почитал ей Вальтер Скотта и Купера и вскоре упорхнул папильоном (то есть бабочкой. – Прим. авт.) за новой головокружительной юбкой. Упрекать его за это нельзя: таково было его естество».
Какое отношение, спросит читатель, это отступление имеет к Парижу? Самое непосредственное. Именно Авдотья Яковлевна, прекрасная писательница и мемуаристка, оставила весьма любопытные наблюдения о своем пребывании в Париже. Правда, увы, не о самом Париже.
НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА
По словам Панаевой, ее муж «мечтал давно о путешествии за границу, тем более что его приятели, бывшие в Париже, описывали парижскую жизнь, как Магометов рай». Но для поездки нужны были деньги. Как отмечает Авдотья Яковлевна, «в то время все русские помещики, когда им нужны были деньги, закладывали в Опекунский совет своих мужиков; то же сделал и Панаев для своей поездки за границу. Программу путешествия он составил обширную: ему хотелось побывать во всех замечательных городах Франции, Италии, Германии и Англии».
Супруги отправились в поездку в сентябре 1844 года. Дорога была долгой: путь от Петербурга до Берлина Панаевы проделали на лошадях. Потом отправились в Дрезден и Брюссель и уже оттуда по железной дороге в Париж. Здесь Панаевых ожидала компания их друзей, среди которых были Михаил Бакунин, Василий Боткин, а также два знакомых русских помещика.
Кстати, в вагоне поезда произошла удивительная встреча: «В нашем вагоне поместился какой-то высокий молодой итальянец. Черты его лица были неправильны, но очень выразительны: его черные глаза сидели глубоко и имели мягкое выражение. Мы разговорились с ним, и он, узнав о нашем намерении ехать в Италию, стал описывать эту страну, и глаза его зажглись огнем». В пути с Авдотьей Яковлевной случилась маленькая неприятность: она выглядывала из окна поезда, желая посмотреть на мелькавшие за окном деревни, и в глаз попала искра. Поезд шел почти без остановок, но на первой станции, где он стоял не более двух минут, галантный итальянец успел раздобыть воды, чтобы русская красавица смогла промыть глаз. На следующий день, уже в Париже, этот итальянец зашел к Панаевым, супруга не застал, а Авдотье Яковлевне любезно передал примочку для глаз и оставил свою карточку с адресом и фамилией, которую та тут же забыла. Каково же было ее изумление, когда некоторое время спустя уже вместе с Михаилом Бакуниным они взглянули на визитную карточку и узнали, что этим высоким итальянцем был не кто иной, как Джузеппе Гарибальди!
БАЗИЛЬ И АРМАНС
Между тем в личной жизни Василия Петровича Боткина к тому времени произошли перемены: он успел жениться и развестись.
В начале 1843 года он сообщил своим друзьям о намерении жениться на юной француженке Арманс Руйяр, которая работала модисткой на Кузнецком Мосту. По мнению литературного критика, автора «Парижских писем» Павла Анненкова, мадемуазель прибыла в Россию в поисках удачи, не думая о законном браке. Друзья Боткина тщетно пытались отговорить его от этой затеи. Есть, однако, мнение, что Белинский и Герцен, наоборот, подталкивали его к этому союзу, но сам Герцен в «Былом и думах» в очерке, посвященном Василию Боткину и Арманс, об этом не говорит. Напротив, сообщает, что буквально накануне свадьбы Белинский отговаривал друга от такого поступка.
Венчание, состоявшееся в Казанском соборе Санкт-Петербурга, было примечательным. Как писал Герцен, «чтоб при этом философия и наука не были забыты», Боткин «пригласил для совершения обряда протоиерея Сидонского, ученого автора «Введения в науку философии».
Через несколько дней супруги сели на пароход и отправились в Европу. Однако уже на борту между ними случился спор по поводу романа Жорж Санд «Жак». Как писал Герцен, Боткин заявил, что понимание романа его женой «совершенно ложно, что она оскорбляет своим суждением глубочайшие стороны его духа и что его миросозерцание не имеет ничего общего с ее». В результате молодожены решили расстаться. Арманс из Гавра направилась к отцу, а спустя год вернулась в Россию одна и уехала, по словам Герцена, в Сибирь.
Итак, именно Боткин стал чичероне Панаевых по столице Франции. Считая себя знатоком местных нравов, он повел всю компанию обедать в «дешевенький ресторан»: по отзывам современников, Василий Петрович, несмотря на его состояние, был скуповат. Даже его друг Белинский не желал занимать у него деньги. Как пишет Авдотья Яковлевна, когда она предложила Белинскому взять взаймы у Боткина, тот якобы ответил: «Покорно благодарю, тоже придумали; душу всю вымотает своими разговорами, что он нуждается в деньгах». Так вот, в ресторане Базиль начал наставлять своих друзей, как надо правильно заказывать обед, чтобы он обошелся дешевле.
Кроме того, по словам Панаевой, Боткину «всюду мерещились шпионы, которые будто бы следят за русскими в Париже, и в каждом посетителе, одиноко обедающем за столом, он видел шпиона и страшно сердился на спорящих». Конечно, Боткин преувеличивал, но сами французы едва ли не в каждом русском действительно видели царского шпиона. Можно сказать, это были взаимные «страхи фантазии».
Василий Петрович, который, по словам Панаевой, «до смешного претендовал казаться парижанином», удивил Авдотью Яковлевну тем, что спрятал в карман два куска сахара, который остался от поданного кофе. «Я спросила, для чего он это делает, и получила в ответ, что настоящие парижане всегда так делают, одни русские стыдятся экономии. Я проверяла его слова, но не заметила парижан, прячущих кусочки сахара в карманы». Между тем так оно и было на самом деле, ничего предосудительного и смешного Боткин не сделал: согласно неписаному правилу, клиент имел право унести кусочки сахара с собой.
К тому времени в России далеко не все образованные люди знали французский язык. Как вспоминала Авдотья Яковлевна, помещики, которые были с ними, еще в России начали заучивать дежурные фразы, чтобы общаться с французской прислугой. Для практики они «свели знакомство с гризетками и восторгались как их веселостью, так и своими успехами во французском языке».
Авдотья Яковлевна на улице и в ресторанах тоже говорила только по-русски, чем сердила Боткина: он считал, «что этого нельзя делать, потому что русских считают дикими, татарами, и везде берут с них дороже, чем с других иностранцев». Авдотью Яковлевну эти аргументы не пугали, и она продолжала говорить по-русски.
Однако вскоре Панаевой надоело ходить в тот самый дешевый ресторан, который стал сборным пунктом русских путешественников. Дело в том, что иногда она оставалась без обеда до восьми часов вечера, поскольку Панаев с Боткиным, по ее словам, пропадали целыми днями и запаздывали зайти за ней.
Сделаем небольшое отступление: получается, что молодая красавица Авдотья Яковлевна оказалась в Париже, а города так и не видела, в одиночестве ожидая мужа. Поэтому и не написала о французской столице ни строчки. Да, это грустно, но тут есть еще один момент: для того чтобы жаждать увидеть Париж, чтобы передать свое восхищение и свои эмоции, надо знать и любить этот город, пусть даже книжный. А Авдотья Яковлевна, по словам Чуковского, была лишь «хорошей русской женщиной, которая случайно очутилась в кругу великих людей». Пусть и очень красивой, но «элементарной, обывательски незамысловатой». Образования она не получила никакого. Ее отдали в театральную школу, где, по ее словам, у воспитанниц была лишь одна мечта: найти себе богатого поклонника. Кроме как французскому лепету, там ничему не учили. «Пучи из бента танцер полита» – так расписался при получении жалованья один из окончивших школу, и эти каракули должны были обозначать: «Получил из Кабинета. Танцор Полетаев». Как отмечает Чуковский, «письма самой Eudoxie отличаются почти такой же орфографией. Она, несомненно, была самой безграмотной из русских писательниц. Она писала опот (опыт), дерзский, счестное слово, учавствовать». Поэтому в мемуарах Авдотьи Яковлевны мы и не находим размышлений в духе искусствоведа или литературоведа о культурной и светской жизни Парижа, а описания парижского быта не особо отличаются от ее рассказов о житье-бытье в петербургской квартире или на даче Панаевых в Петергофе: изменилась география, а не суть.
Но вернемся к парижским делам. Не желая сидеть до вечера голодной, Панаева договорилась с квартирной хозяйкой, чтобы та готовила обед. Правда, по словам Авдотьи Яковлевны, этим она «только наделала себе хлопот, потому что к нашему обеду, как в Петербурге, стали неожиданно являться гости по два, по три человека». Приходил гурман и эстет Боткин, да не с пустыми руками: «Боткин восхищался моей мыслью иметь домашний стол в Париже. Он являлся к обеду с хреном для вареной говядины, потому что хрен продавался только в аптеке. Он потирал от удовольствия руки, если, придя к обеду, узнавал, что будут свежие щи или уха, которые я научила готовить квартирную хозяйку».
Однако заграничное путешествие подошло к концу весьма быстро; по словам Авдотьи Яковлевны, «в одно прекрасное утро Панаев был поражен неожиданным сюрпризом: оказалось, что он уже забрал и истратил почти все свои деньги, хранившиеся у парижского банкира». О посещении Швейцарии и Италии не было и речи, надо было возвращаться домой. В мае 1845 года Панаевы были уже в Петербурге. Боткин же отправился в Россию в конце 1846 года.
Александр Иванович Герцен, оказавшийся в Париже в 1847 году, въезжал в этот город, бывший для него, как и для Боткина, символом революции, «с трепетом сердца, с робостью, как некогда въезжали в Иерусалим, в Рим». Однако в итоге был разочарован: «И что же я нашел – Париж, описанный в ямбах Барбье, в романе Сю, и только. Я был удивлен, огорчен, я был испуган, потому что за тем ничего не оставалось, как сесть в Гавре на корабль и плыть в Нью-Йорк, в Техас. Невидимый Париж тайных обществ, работников, мучеников идеи и мучеников жизни – задвинутый пышными декорациями искусственного покоя и богатства – не существовал для иностранца. Видимый Париж представлял край нравственного растления, душевной устали, пустоты, мелкости; в обществе царило совершенное безучастие ко всему выходящему из маленького круга пошлых ежедневных вопросов». В итоге французы, говоря словами Альфонса Ламартина, «заскучали» и в феврале 1848 года устроили в Париже еще одну революцию.
Что же до Боткина, то в итоге он разочаровался в революции, она отвратила его от либеральных идей, и он стал решительным консерватором. Разочаровался в революции и Герцен: «Начавши с крика радости при переезде через границу, я окончил моим духовным возвращением на родину». В какой-то степени разочаровалась и Авдотья Панаева, но не в революции, а в своем супруге. С 1846 года она состояла в многолетней связи с Николаем Алексеевичем Некрасовым. Именно с Некрасовым она в 1857 году снова оказалась в столице Франции.
Но вот в Париже как таковом наши герои-разночинцы не разочаровались. Наверное, потому, что особого очарования и не испытывали. Воспринимали его, скорее, прагматично и утилитарно. И так же спокойно относились к парижанам: без подобострастия и заискивания, но в то же время без пренебрежения и высокомерия.
Обсудить в Telegram