Анна вжималась в жесткий деревянный стул аудитории № 317, пытаясь сделать вид, что конспектирует. Но слова профессора Волкова не складывались в смыслы, они рассыпались, едва долетая до ее сознания, превращаясь в низкий, бархатистый гул, от которого по коже бежали мурашки. Ее мир сузился до пространства перед кафедрой, где он, Артем Сергеевич Волков, 35 лет, кандидат исторических наук, двигался с невозмутимой грацией хищника, разбирая тонкости политической системы Византии.
Он не был классически красив. Скорее – резко очерчен. Высокий лоб, чуть тронутый ранней сединой у висков, пронзительные серые глаза за тонкими стеклами очков, которые он то снимал, то надевал в моменты раздумий, жесткий подбородок. Но в его движениях, в интонации, в том, как он мог одним метким замечанием разбить в пух и прах самоуверенную реплику старшекурсника, не повышая голоса, была какая-то магнетическая сила. Сила знания, уверенности, власти над этим пространством и умами.Он не был классически красив. Скорее – резко очерчен. Высокий лоб, чуть тронутый ранней сединой у висков, пронзительные серые глаза за тонкими стеклами очков, которые он то снимал, то надевал в моменты раздумий, жесткий подбородок. Но в его движениях, в интонации, в том, как он мог одним метким замечанием разбить в пух и прах самоуверенную реплику старшекурсника, не повышая голоса, была какая-то магнетическая сила. Сила знания, уверенности, власти над этим пространством и умами.
Анна, первокурсница, только что выпорхнувшая из школьных стен, чувствовала себя в этой аудитории маленькой серой мышкой. Ее любовь к истории была искренней, но сейчас она тонула в огромном океане нового, незнакомого, пугающего. И только он, Волков, казался маяком, островом стабильности в этом бушующем море. Он знал ответы на все вопросы. Даже на те, что она боялась задать.
Как обратить на себя его внимание? Этот вопрос мучил ее с первой лекции. Она видела, как к нему подходят после пар уверенные в себе студенты, чаще – студентки, с уточнениями, просьбами о дополнительной литературе. Он отвечал вежливо, профессионально, но всегда с ледяной дистанцией. Никакого намека на личный интерес. Стена. Высокая и гладкая.
Аня выбрала стратегию ума. Она стала самой активной на его семинарах. Готовилась до ночи, выискивая редкие факты, строя сложные логические цепочки. Рука ее взлетала первой при каждом вопросе.
– Анна? – его взгляд останавливался на ней, холодновато-оценивающий. – Ваша версия причин падения Константинополя?
Она замирала. Кровь приливала к лицу, язык казался ватным. Но она выдыхала и начинала говорить. Четко, ясно, подкрепляя тезисы источниками. Он слушал, кивал, иногда задавал уточняющий вопрос. И в эти секунды, когда его внимание было полностью сосредоточено на ней, мир вокруг переставал существовать. Казалось, что между ними натянута тонкая, звенящая нить понимания.Она замирала. Кровь приливала к лицу, язык казался ватным. Но она выдыхала и начинала говорить. Четко, ясно, подкрепляя тезисы источниками. Он слушал, кивал, иногда задавал уточняющий вопрос. И в эти секунды, когда его внимание было полностью сосредоточено на ней, мир вокруг переставал существовать. Казалось, что между ними натянута тонкая, звенящая нить понимания.
– Интересная точка зрения, – произносил он наконец, и взгляд его скользил дальше, к следующему поднявшей руку. Ниточка обрывалась. Оставалась лишь пустота и сладкая, горькая дрожь где-то под сердцем.
Она ловила каждую его случайную реплику вне лекций. Видела, как он курит у окна в профессорской, задумчиво глядя во двор. Как торопливо идет по коридору, погруженный в свои мысли, не замечая толчеи студентов. Как поправляет манжет рубашки тонкими, выразительными пальцами. Каждая деталь становилась бесценным трофеем, который она бережно складывала в копилку своего тайного обожания.
Однажды, после особенно удачного выступления на семинаре, где он впервые сказал ей не просто "интересно", а "хорошо аргументировано, Анна", она набралась смелости. Дождалась, когда аудитория опустеет. Он собирал бумаги на кафедре.
– Артем Сергеевич? – голос ее предательски дрогнул.
Он поднял голову. Серые глаза за стеклами очков вопросительно уставились на нее. Без теплоты, но и без раздражения. Просто – ожидание.
– Я… я хотела уточнить насчет списка литературы к следующей теме. Один источник… – она судорожно рылась в рюкзаке, доставая конспект, где нужная страница была заранее помечена яркой закладкой. Руки дрожали. – Вот здесь… Автор утверждает, что влияние Венеции было преувеличено. Но в монографии Петрова, которую вы рекомендовали, прямо противоположная точка зрения. Какой подход вы считаете более… обоснованным?
Она произнесла это на одном дыхании, едва не падая от собственной дерзости. Он взял у нее конспект. Его пальцы едва коснулись ее руки. Искра. Она едва не вскрикнула.
Он посмотрел на страницу, потом на нее. Казалось, уголок его губ дрогнул на миллиметр. Или ей показалось?
– Петров опирается на более поздние архивные находки, – произнес он спокойно, возвращая конспект. Его взгляд был все так же непроницаем. – Но точка зрения Борисова, которую вы привели, тоже имеет право на существование, особенно в контексте экономического давления. Сравните аргументы обоих. Ваше эссе будет тем сильнее, чем объективнее вы подойдете к анализу. Умение видеть разные стороны – признак зрелости историка.– Петров опирается на более поздние архивные находки, – произнес он спокойно, возвращая конспект. Его взгляд был все так же непроницаем. – Но точка зрения Борисова, которую вы привели, тоже имеет право на существование, особенно в контексте экономического давления. Сравните аргументы обоих. Ваше эссе будет тем сильнее, чем объективнее вы подойдете к анализу. Умение видеть разные стороны – признак зрелости историка.
– Спасибо, – прошептала она, чувствуя, как горит все лицо. – Я… я постараюсь.
– Удачи, Анна, – он кивнул, уже поворачиваясь, явно считая разговор исчерпанным. Его телефон зазвонил.
Она стояла, прижав конспект к груди, как щит. "Анна". Он запомнил ее имя? Или просто посмотрел в список? "Признак зрелости". Это был комплимент? Или просто констатация факта? Умение видеть разные стороны… А если бы он увидел ту сторону, что бушевала в ней сейчас? Ту, что мечтала не о византийских интригах, а о том, чтобы прикоснуться к его руке не случайно, а намеренно? Чтобы его взгляд, всегда устремленный вдаль, в прошлое, остановился на ней не как на студентке, а как на женщине?
Но стена была неприступна. Она видела его обручальное кольцо, тускло блестевшее на безымянном пальце левой руки. Слышала шепоток в кулуарах о его идеальной репутации, о семье, о ребенке. Он был не просто преподавателем. Он был целой вселенной, законы которой не предусматривали места для таких маленьких, нелепых комет, как она.
После лекции пошел дождь. Мелкий, осенний, насквозь пропитывающий тоску. Аня стояла у высокого окна на третьем этаже, наблюдая, как студенты торопливо раскрывают зонты, смеются, бегут к автобусам. Аудитория опустела. Только эхо шагов да запах мела и старой бумаги.
Она увидела его. Он вышел из здания, поднял воротник пальто, огляделся. Не спеша достал зонт – темный, строгий. Раскрыл его и пошел по мокрой аллее к профессорской стоянке. Шел ровно, не сутулясь, не обращая внимания на непогоду. Одинокий островок порядка в хаосе дождя.
Она прижалась лбом к холодному стеклу. Капли дождя стекали по нему снаружи, словно слезы самого здания. Внутри тоже было влажно от глаз. Она провела пальцем по стеклу, стирая конденсат, следя за его удаляющейся фигурой. Он дошел до своей машины – не новой, но аккуратной, практичной. Сел за руль. Через секунду зажегся свет фар, машина тронулась и исчезла за поворотом, растворившись в серой пелене дождя.
Он уехал. Домой. К своей жизни, в которой не было места для нее. Никогда не будет.
Аня медленно опустилась на подоконник. В опустевшем коридоре было тихо, только часы над дверью мерно отсчитывали секунды. Ее сердце сжималось от боли и… странного облегчения. Она сделала все, что могла. Была умной, старательной, заметной в рамках дозволенного. Она бросила свой вызов стене – крошечным камешком своего вопроса после семинара. Стена даже не дрогнула. Но камень лежал у ее подножия. Ее камень.
Она достала телефон. На экране – случайно сделанная фотография. Он у доски, мелок в руке, профиль резко очерчен под светом ламп. Она увеличила изображение, коснувшись пальцем экрана там, где была его рука. Холодное стекло. Ни тепла, ни жизни.
*Написать ему?* – мелькнула безумная мысль. *Не о семинаре. Не о Византии. Просто… "Я видела, как вы уходили под дождем".* Слова рождались сами, горячие и нелепые: *"И мне показалось, что вы выглядели таким одиноким. А я стояла у окна и думала…"*
Пальцы замерли над клавиатурой. Свет экрана бросал холодные блики на ее влажное лицо. Она видела себя со стороны – маленькая фигурка в пустом коридоре, прижавшаяся к холодному стеклу, с телефоном в дрожащей руке. Жалкая? Смешная? Или просто… очень юная и безнадежно влюбленная в того, кто даже не подозревал о масштабе бури, бушующей в ее тихом мире?
Один палец дрогнул, коснулся кнопки отправки в воображаемом сообщении. Но вместо этого она медленно, очень медленно стерла набранный текст. Символ за символом. Пустота экрана была ужасающе белой.
Она глубоко вдохнула, вбирая запах пыли, старых книг и своей собственной безнадежности. Встала. Плечи ее распрямились с усилием. Она смахнула последнюю предательскую каплю с ресниц, поправила ремень рюкзака на плече. Ей предстояла еще пара, конспекты, вечер в библиотеке. Жизнь продолжалась. С ее правилами, стенами и дождями.
Она бросила последний взгляд в окно, где уже не было ни его машины, ни даже четких следов на мокром асфальте. Только размытые огни фонарей в дождевой мгле. Повернулась и пошла по длинному, пустынному коридору. Шаги ее отдавались гулко, одиноко, растворяясь в наступающих сумерках университетского здания. Она шла, унося в себе целую вселенную чувства, горячего и запретного, как летняя молния, но обреченного так и не разрядиться в громе. Тень на стене лектория осталась позади. Но внутри, в самой глубине, она знала – эта тень будет следовать за ней еще долго. Молчаливая, жгучая и бесконечно прекрасная в своей трагической неосуществимости. Любовь, которая так и останется вопросом без ответа, заданным в пустоту аудитории № 317.