Ася заметила его в дождливый вторник, когда капли стучали по стеклам книжного магазина, словно пальцы нервного музыканта. Он стоял у полки с философскими трактатами, держа в руках потрепанный том Ницше, и выглядел так, будто пытался решить, стоит ли жизнь усилий.
Его взгляд скользнул по ней, когда она потянулась за той же книгой, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ася отдернула руку, как от огня, но он, улыбнувшись, протянул ей книгу: «Читаете Ницше? Или просто любите чёрные обложки?». Она не ответила, только покраснела, и он остался стоять рядом, пока она листала страницы, будто ожидая, что её мысли вырастут из бумаги и расскажут о себе.
Илья был как вода — тек, где удобно, но не оставлял следов. Он приходил в её кофейню по утрам, заказывал американо и уходил, не допив его. Говорил мало, но слушал так, будто каждое слово Аси было каплей дождя в пустыне. Она ловила себя на мысли, что начинает искать его в толпе, замечать, как он сдвигает брови, когда раздражён, или как его плечи расслабляются, когда смеётся. Однажды он привёз её к реке, где на берегу валялись битые бутылки и обрывки водорослей, и сказал: «Ты как этот берег — полный хлама, но в нём есть что-то живое». Ася хотела обидеться, но поняла, что это был комплимент.
Их отношения росли, как сорняки в асфальте: неожиданно, упрямо, но с риском быть вырванными с корнем. Ася дарила Илье ручные свечи, вязала шарфы, ждала у окна, когда он вдруг присылал сообщение в три часа ночи. Он же отвечал на её заботу циничными шутками: «Любовь — это просто дофамин. Через полгода ты перестанешь замечать, что я оставляю носки на середине комнаты». Она сердилась, но продолжала приносить ему кофе в офис, гладить рубашки, собирать в путь сухофрукты — будто могла доказать, что чувства не исчезают, если за ними ухаживать.
Разлад начался в тот день, когда Илья вернулся из командировки и бросил чемодан посреди её квартиры. «Я уезжаю. В Питер. Там предложили работу», — сказал он, не глядя на неё. Ася молчала, пока её пальцы впивались в подлокотник дивана. «Ты ведь знаешь, что это конец, — добавил он, как будто читая сценарий, — Рано или поздно химия заканчивается. Ты заслуживаешь того, кто будет бороться за это… за нас». Она не спросила, любит ли он её. Вместо этого сказала: «А ты знал, что глина становится прочной только после огня?». Он не ответил.
Когда он уехал, Ася неделю не вынимала его свитер из стиральной машины. Потом распустила его спицы, переплела нити в шарф и отправила на благотворительность. Она вернулась к своим картинам, которые бросила ради его ночей с крепким кофе и пустыми объятиями. Иногда, проходя мимо книжного магазина, она думала: «Если бы я тогда взяла другую книгу…». Но чаще вспоминала реку, где он назвал её берегом, и понимала, что химия без глины — это просто дым.
Илья написал ей через полгода. «Ты была права. Некоторые вещи требуют усилий». Ася удалила сообщение, не ответив. Её свечи теперь пахли мятой и полынью — травами, которые росли даже в трещинах.