Антикварная лавка «Временные трудности» днем была сонным царством пыли и воспоминаний. Но ровно в полночь, когда старинные часы с маятником откашливали двенадцатый удар, заведение преображалось в самый эксклюзивный театр в городе. И примой в этом театре была она.
Офелия, фарфоровая дама, возлежащая на оттоманке в центре витрины, томно открывала нарисованные глаза. Она потягивалась так, что по глазури пробегала едва слышная сеточка трещинок.
— Ну что, мои застывшие во времени, готовы к дозе романтики с перчинкой? — её голос был как шелест шелка по паркету, с легкой хрипотцой, присущей дамам, которые в прошлой жизни слишком много курили папиросы и смеялись. Смеялись. И смеялись.
Ее публика была разношерстной. С верхней полки на нее неодобрительно взирал бронзовый бюст римского сенатора Публия Корнелия Сципиона Младшего (по крайней мере, так гласила табличка). Он был главным скептиком.
— Опять эти фривольные россказни, — бубнил он басом, от которого сыпалась невидимая бронзовая пыль. — Никакой морали, никакого virtus!
Из музыкальной шкатулки напротив выскакивала на пружинке балерина Жизель, застывшая в вечном арабеске. Она была главной поклонницей историй фарфоровой дамы.
— О, мадемуазель Офелия! Да-да! Расскажите про любовь! Про страсть, от которой кружится голова! — звенел ее тоненький голосок.
А из-за стопки пожелтевших географических карт и глобусов выползал одноглазый оловянный солдатик, сержант Брас. Он потерял глаз в неравной битве с выжигателем – как ни парадоксально – по дереву в 1987 году и с тех пор ко всему относился с цинизмом.
— Давай, Фели, трави. Только без вот этих твоих «ах, его усы пахли фиалками». Сразу к делу. Драка была? Деньги на кону стояли?
Офелия картинно вздыхала, поправляя свое бирюзовое платье.
— Ах, сержант, как вы приземлены. Но да, драка была. Почти. И деньги. И усы! Всё было! Слушайте же историю о графе Армане де Круассане и поэте Жюле по прозвищу «Чернильное сердце».
Жизель восторженно затрепетала. Сенатор Публий недовольно насупился:
— Только умоляю, мадемуазель, пусть в этой истории будет хоть немного логики!
— Логика будет, дорогой мой сенатор, женская! А стало быть, железная! — хихикнула Офелия. — Итак, это было в Париже, весной 1889 года, — начала Офелия, и её голос заструился, наполняя лавку запахами цветущих каштанов и дешевого абсента. — Я тогда принадлежала юной танцовщице Изабель. Боже, какая была девушка! Ноги от ушей, а в голове — ветер и мечты о славе. И в неё были влюблены оба. Арман был богат, как Крез, и красив, как греческий бог, сошедший с Олимпа прямо на эту грешную землю. Жюль был беден, как церковная мышь, но его глаза горели таким огнем, что от них можно было прикуривать папиросы. Он был из той плеяды поэтов, которые могли сплести сонет из чего угодно — из лужи на мостовой, из крика торговки рыбой…
— Из долговой расписки, из квитанции в ломбарде, — вставил сержант Брас. — Знаем таких.
— Не перебивайте! — шикнула Офелия. — Они ухаживали за Изабель с отчаянием обреченных. Арман дарил бриллианты, а Жюль посвящал ей сонеты, в которых рифмовал «Изабель» с «акварель» и «карамель». Я стояла на каминной полке, и я видела всё. Арман присылал корзины орхидей, а Жюль умудрялся писать стихи прямо на лепестках этих орхидей! Представляете?
— Какая пошлость! Какое падение нравов! Во времена Республики мы не занимались подобной чепухой! Вопрос брака решали отцы семейств, patres familias! Они обсуждали приданое, чистоту рода и будущие политические союзы. А расположение к девице демонстрировали не глупыми букетами, а пожертвованием в храм Юноны или триумфальным возвращением из военного похода! Вот это – деяния мужей, а не шалости мальчишек!
Сенатор гордо выпятил свою бронзовую грудь, но его тираду прервал скрипучий голос оловянного сержанта Браса, который высунулся из-за старинного глобуса:
— Полегче с Республикой, ваше благородие. Я тут от скуки твой постамент изучал на прошлой неделе. Какой еще Древний Рим? У тебя на затылке штамп фабрики «Красный Бронзовик», дата изготовления: 8 февраля 1982 года. Так что, во времена твоей «молодости» самое большее, на что ты мог рассчитывать, — это чтобы тебя не уронили на первомайской демонстрации. Рассказывай тут про Юнону...
— Завидуйте молча, бронзовая вы наша голова! — отрезала Офелия. — Спасибо, сержант, — улыбнулась фарфоровая рассказчица.
Балерина Жизель в своей шкатулке нетерпеливо закружилась:
— Ну, что там дальше было? Ох, я воображаю: наверное, страсти, искры, конфеты, цветы, овации – сплошная романтика!
— Романтика, да не совсем, — усмехнулась Офелия. — Однажды вечером, сидя в кафе, эти два павлина поспорили. Не на деньги, нет. Тем более, откуда у поэта деньги. На кое-что поважнее. Они поспорили, кого из них Изабель любит больше. И придумали гениальный, как им казалось, план. Они объявят дуэль! Якобы из-за нее. И после выстрелов (холостых, разумеется) упадут на землю, изображая смертельно раненых. А пари заключалось в том, к кому из них она подбежит первому. Победитель получал право на первый поцелуй и ящик шампанского.
— Какая наивность! — фыркнул сенатор. — Разве можно измерить женское сердце таким грубым методом?
— Вот и Изабель так думала! — воскликнула Офелия. — А я, стоя на её туалетном столике, всё слышала. Их план ей пересказала её горничная, которой проболтался лакей графа. И моя девочка не расстроилась. О нет! Она пришла в неописуемый восторг. «Они хотят спектакль? — прошептала она мне, поправляя мушку у губ. — Они его получат! Лучший спектакль в их жизни!»
По лавке пронесся заинтригованный шепот.
— Утром в Булонском лесу было людно, — продолжала Офелия, входя в раж. — Арман и Жюль ожидали увидеть лишь заплаканную Изабель и своих секундантов. Вместо этого они увидели… весь свет Парижа! Изабель, моя хитрая лисичка, разослала приглашения всему своему окружению: танцорам из кордебалета, художникам с Монмартра, паре-тройке журналистов и даже своей тетушке из Лиона. Она объявила это как «утренний пикник-сюрприз в честь двух моих самых преданных поклонников».
— Вот это поворот! — выдохнул сержант Брас, его единственный глаз блестел от восторга.
— Дуэлянты побледнели. Отступать было поздно. Вокруг них уже расставляли корзинки для пикника и разливали шампанское. Скрепя сердце, они разошлись. Секунданты, давясь от смеха, отсчитали шаги. «Стреляйтесь!» — крикнул кто-то из толпы, и раздались два хлопка.
Офелия сделала драматическую паузу.
— Арман и Жюль, как и было условлено, картинно схватились за сердца и с трагическими стонами рухнули на траву. Они лежали, умирая понарошку, и сквозь ресницы следили за Изабель. К кому же она бросится?
— И к кому?! — не выдержала Жизель.
— Ни к кому! — торжествующе объявила Офелия. — Изабель, грациозно поправив шляпку, подошла к середине поляны. Она оглядела два «тела», а затем громко, чтобы все слышали, произнесла: «О, какое горе! Оба! Сразу! Как же теперь я выберу, чьи стихи были бездарнее, а чьи бриллианты — безвкуснее?»
Толпа взорвалась хохотом. Арман и Жюль вскочили на ноги, красные, как пионы.
— А Изабель, не обращая на них внимания, повернулась к высокому, мускулистому мужчине с роскошными усами, который скромно стоял в стороне.
«Месье Борис, — сказала она, и её голос звенел, как серебро. — Кажется, вы единственный мужчина здесь, который понимает, что настоящая страсть — это не пули, а рык тигра. Я принимаю ваше предложение».
— Какое предложение?! — хором спросили все обитатели антикварной лавки.
Офелия улыбнулась своей самой загадочной улыбкой.
— Месье Борис был укротителем тигров из гастролирующего цирка. И он предложил ей не дуэль, не стихи и не бриллианты. Он предложил ей уехать с ним в Африку. Изучать повадки диких кошек.
— И она согласилась?! — ахнула Жизель.
— В тот же день! Она собрала чемодан, положила туда меня для удачи, и мы уехали. А Арман и Жюль, говорят, с горя выпили весь тот ящик шампанского и основали «Клуб анонимных дуэлянтов», где лечили разбитые сердца и уязвленное самолюбие.
Она обвела публику победным взглядом.
— Вот так, мои дорогие. Никогда не играйте с сердцем балерины.
Сенатор Публий издал звук, похожий на скрип несмазанной двери. Сержант Брас расхохотался своим скрипучим смехом:
— Вот это по-нашему! Хорошо развели лопухов! Молодец, Фели!
— А теперь — тишина, - Офелия поудобнее устроилась на своей оттоманке. — Мне нужно хорошенько отдохнуть перед завтрашним рассказом о том, как месье Борис пытался научить меня стоять на голове у слона. Или даже лучше: как меня чуть не обменяли на верблюда в Марокко. И там тоже были усы. И кинжалы! Но это, как вы понимаете, совсем другая история.
С первыми лучами рассвета обитатели лавки замерли на своих местах. Офелия снова превратилась в безмолвную фарфоровую статуэтку, но на ее губах застыла едва уловимая, лукавая улыбка. Она уже репетировала свою следующую байку. И это шоу, определенно, должно было продолжаться.
П.С.: фото сделано в витрине антикварной лавки на улице Жуковского в Петербурге.