Рассвет вломился в комнату косыми лучами, но Константин проснулся не от света — его вырвало из сна хриплым взлаивающим кашлем. Звук был таким густым и влажным, будто в его груди рвали мокрую мешковину. Я замер у порога, вдыхая воздух, пропитанный тридцатью годами дыма: горький дух тления смешивался с лекарственной мятой, как парфюм на трупе. Он не открыл глаз, лишь пальцы — жёлтые, с ногтями синеватыми, будто подбитыми — нащупали пачку на тумбе. Сигарета заскользила меж губ, ещё не зажжённая. «Легкие разминаю», — прохрипел он в подушку. Я вспомнил, как мои собственные пальцы, год назад, так же слепо искали спасения в фильтре, и меня скрутила волна тошноты. Четыре тысячи триста восемьдесят утра. Четыре тысячи триста восемьдесят сигарет. Четыре тысячи триста восемьдесят раз я травил себя, целуя эту бумажную гильзу.
На кухне он жарил яичницу, держа сигарету в зубах. Пепел сыпался на желтки, сливаясь с солью. Вилкой он сгрёб серые хлопья — «белок дополнительный» — и я увидел, как капля его слюны, густой и жёлтой, упала на сковороду. Звук харканья в раковину резанул меня: кровавые нити в слизи блестели, как черви. «Просто простуда», — лгал он, а я ловил своё прошлое отражение: я тоже плевал алой ржавчиной по утрам, называя это бронхитом. Легкие курильщика — заброшенная шахта, где за год оседает полстакана смолы. Я чувствовал, как мои собственные альвеолы, семь дней чистые, сжимались в память о яде.
В парке дети кормили уток. Константин шагал пятьдесят ступеней — и останавливался, хватая ртом воздух. Пульс бился в его висках, как птица в клетке. «Внучка не подпускает, — внезапно сказал он, глядя на девочку с шариком. — Говорит: дед, ты воняешь смертью». Его зубы, когда он попытался улыбнуться, были чёрными, как сгоревшие спички. Дым потянулся к детям — мать рванула коляску прочь. Я закрыл глаза и услышал голос племянника: «Дядя Лёша, ты больше не пахнешь конфетами!». Пять метров. Всего пять метров между нами и невинностью — и мы отравляли их своим дыханием.
За ужином он курил между кусками пиццы. Пепел тонул в сыре. «Пересолил?» — спросил он, и я понял: его рецепторы умерли. Никотин выжег их, как кислотой. Внезапно он вскочил, давясь кашлем — тело выгнулось в немом крике. «Без сигареты — хуже», — прошипел он, зажигая новую. Я смотрел на его руки: кожа в коричневых пятнах, будто пропиталась табачной пылью. Мои руки, неделю назад, были такими же. Шрамы. Я был его зеркалом, опередившим время на двадцать лет. Кислородное голодание — гемоглобин в цепях никотина — красит кожу в цвет трупа.
Полночь. Он заснул под треск телевизора. Я сидел в кресле, слушая, как его дыхание обрывается на сорок секунд — апноэ выжимало жизнь из него каплями. Внезапно — хрип, судороги, пальцы впились в горло. Я бросился делать искусственное дыхание, и в нос ударил запах: сладковато-гнилостный, как разлагающееся мясо в закрытом гробу. «Целовать тебя — всё равно что лизать пепельницу», — сказала когда-то моя девушка. Я назвал её стервой. Но теперь, с губами, пропитанными смертью Константина, я понял: она целовала труп. Я вскочил, выхватил пачку из его кармана — «Беломор» с потёртым маяком — и высыпал сигареты на пол. Каблук вмял их в линолеум, кроша табак в пыль. «Я не стану тобой!» — крикнул я в тишину. Руки дрожали, но тяга исчезла. Её сжёг ужас.
Утром он искал сигареты, шаря руками по тумбе. Я молча протянул ему зеркало. Он вгляделся, будто видя себя впервые: мешки под глазами цвета синяка, кожа в морщинах-трещинах, губы синюшные. «Чёрт... Я ж страшный», — прошептал он. «Я был таким же, — сказал я. — Но сегодня — мой последний день в аду. Вашем». Он посмотрел на пустую пачку: «И... помогло? Быть моей тенью?» Я уронил зеркало. Стёкла разлетелись звёздами. «Вы были не тенью. Зеркалом. И этот осколок — — во мне навсегда».
На улице я вдохнул воздух, влажный после дождя. Он пах землёй, травой, жизнью. Глубже — грудью, как в детстве. И я не закашлялся. Впервые за двенадцать лет. В кармане жужжал диктофон — двадцать четыре часа стонов, хрипов, лжи самому себе. Я достал его, нажал «удалить». Голос прошлого рассыпался в цифровую пыль. Лучшее лекарство — не надежда. Это — вдохнуть вонь своей гибели. До рвоты.
Возьмите зеркало. Всмотритесь. Не в глаза — в кожу у губ, в ногти, в дрожь пальцев. Узнаёте? Это вы через десять лет. Теперь — разбейте его. Но не стекло. Разбейте молчание. Сфотографируйте свою руку рядом с окурком. Выложите с хештегом #ТоксичноеЗеркало. Подпишите: «Этот осколок ада — мой бывший портрет. Сегодня я стираю его».