В мае этого года не стало Евгения Клюева. Этого удивительного сказочника, поэта, уникального мастера слова, «русского Андерсена» – нашего земляка – в свое время пригласила к себе Дания. И долгие годы он прожил там, оставаясь нашим. В 2016 году Клюев выступал на площадке книжного фестиваля «Тверской переплёт». А 17 июня в Центральной городской библиотеке им. Герцена в Твери пройдет встреча, посвященная поэту. Ее проведет журналист, сотрудник Государственного музея российской литературы им. В.И. Даля Руслан Дзкуя.
Недавно Руслан Дзкуя опубликовал эссе о поэте Клюеве в электронном журнале «Вторник». В предисловии написано, что в прошлом году, когда Евгению исполнилось 70 лет, Руслан участвовал в Твери во встрече, где высказал своё мнение о творчестве земляка. «Тогда же подумалось, что выступление моё вполне можно, а, вероятно, и нужно, облечь в какую-то литературную форму. Работа затянулась, да я, собственно, и не спешил, полагая, что впереди ещё много времени. Я ошибался. В апреле этого года я поставил точку и отложил текст, чтобы он немного «отлежался». А 9 мая Женя умер». Статья дана в журнале без поправок на это печальное событие. С разрешения автора публикуем выдержки из нее.
Руслан Дзкуя
«Я вам неизвестен…»
Поэт Евгений Клюев, перешагнувший в прошлом году рубеж 70-летия, может быть, самая парадоксальная фигура в мире современной русской литературы.
Одним он непонятен, и они говорят, что его нет, других раздражает, что он живёт, как считает нужным, и они тоже говорят, что его нет. Но есть и третьи, искренне полагающие его поэтическим наследником или, если угодно, местоблюстителем.
В молодости мы были дружны, и, хотя не виделись много лет, я по возможности следил за тем, что он пишет, а потому знаю, что за прошедшие годы Евгений Клюев стал успешным прозаиком и драматургом, написал замечательные сказки и – принял датское подданство. Но для меня он всё равно останется, прежде всего, большим русским поэтом.
Судьба Евгения Клюева не вписывается ни в какие каноны. Рукописи его стихов, по большей части не опубликованных, хранятся в разных городах и странах, и когда-нибудь (надеюсь, не скоро) это будет трудноразрешимая задача – собрать их хотя бы ради того, чтобы опубликовать. Что касается его биографии, то она полна таких лакун, словно он не наш современник, а какой-нибудь французский поэт XV века. При этом, замечу, сам он говорит о себе, своём прошлом и пристрастиях вполне правдиво. Прочтите, к примеру, «Анкету…», предваряющую книгу «Зелёная земля». И если вам что-то (или всё) покажется непонятным, просто имейте в виду: автор – переводчик Эдварда Лира. (Это многое объясняет.)
Поэзия Евгения Клюева явилась на свет в середине 70-х, когда аполитичность была самой что ни на есть политической позицией. Я бы не назвал это осознанным выбором, дерзостью молодого нонконформиста. Так же как звуковое своеобразие его стиха было не результатом специальных поэтических усилий, а единственно возможной формой выражения чувства.
Легкие, парящие строки сообщали читателю, что есть поэт, которому достаточно дуновения ветерка, чтобы перед его глазами ожила картина:
Папиросный дым из труб
теплоходных зацепился
за пустынный выступ пирса
и трепещет на ветру…
невозможно живописно
папиросный дым из труб
за пустынный выступ пирса
зацепился на ветру.
Всё может стать предметом поэзии. Художник рисует старинную лампу, и никто не говорит, что лампа не достойна искусства. Отчего бы не сделать того же поэту? Причудливо переплетённые строки свидетельствовали о поэте, способном увидеть жизнь и движение в любом неподвижном предмете:
Это была старинная лампа.
лампа стояла на трех лапках.
лампа годилась на свет и на взгляд
лапки вытягивались в виноградные
резные и длинные грозди –
стало быть, спелые, стало быть, осень.
Впрочем, не будем обманываться: ничего не сообщали и никому не свидетельствовали. В тот период круг читателей поэта ограничивался, по большей части, студентами Калининского государственного университета, где он преподавал. Заметим, однако, что это не причиняло ему нравственных страданий: безвестность никак не мешала заниматься главным – писать стихи.
Идеалы его деяний –
диспропорции (в глаз и в бровь).
моделировал Модильяни
не действительность, но любовь.
Но любовь!
на высоких шеях
словно на стебельках цветы
возникали без украшений
лица женщин – и их черты
были странны: настолько близко
расположена в них душа –
потрясающе неказиста,
устрашающе хороша.
Забегая вперёд, скажем, что с годами в его жизненной (и литературной) концепции ничего не изменилось. Что и определило весь путь, довольно ухабистый. Да, Клюев всегда жил по-своему (или невпопад, если угодно). Принятая им в юности формула «жизнь коротка — искусство вечно» осталась для него незыблемой, но в реальных обстоятельствах стала анахронизмом. С чем примириться он так и не захотел.
Евгений Клюев, безусловно, представитель классического направления в русской поэзии (что первым отметил академик Лихачёв ещё в начале 80-х). Оно более скромно одето и временами выходит из моды. Но в конце концов всё возвращается на круги своя. Читатель устаёт от невразумительных восклицаний и многозначительной пустоты, он снова хочет слышать хорошую русскую речь.
Как, на перекладных? О, на перекладных
по первому снежку последних лет осенних
рысцой несутся дни, пленительные дни,
и ты спешишь ко мне, и в том моё спасенье.
я жду тебя давно: на нынешнем балу
советник говорил, что у тебя есть дело
на северной земле. А я тебя люблю,
и я хочу сказать, что время не летело,
а медленно брело и стало за углом
и тоже ждёт тебя, и оба мы устали.
ты сможешь нас найти у розовых колонн,
у розовых колонн, мой ангел, у ростральных…
Его непохожесть была очевидной и возмущала слух. Помнится, литературный сотрудник одного из столичных журналов простодушно воскликнул: «Это ещё хуже, чем Пастернак». Им казалось, автор издевается над ними, а он не то, чтобы совсем был невинен, как поэтическое дитя, но уж беззлобен точно. Если его и было в чём упрекнуть, так это в нарочитом снижении стиля, нарушении правила быть серьёзным, когда говоришь о серьёзных вещах.
… В начале 90-х он какое-то время возглавлял газету с обязывающим названием «Миссия». Примерно в то же время у него появилась авторская передача на радио «Что мы говорим?». Он преподавал, занимался научной работой, писал, то есть всё вроде бы складывалось благополучно (особенно если вспомнить те бурные времена). Но в 1996 году Евгений Клюев уехал в Данию. И стал ещё одним русским поэтом, живущим за границей.
Сам он утверждает, что первоначально речь шла только о преподавательской работе по контракту. Однако по истечении оговорённого срока контракт было предложено продлить, и он был продлён. Что вообще-то не удивительно: Евгений Клюев – человек с уникальным лингвистическим даром, и он очень скоро свободно заговорил на датском, чем, разумеется, произвел сильное впечатление на работодателей, получивших разом и учёного, и преподавателя, не нуждавшегося в переводчике.
Что ж, обстоятельства сложились так, как сложились. И всё же, думаю, ситуация была немного сложнее, чем просто предложение о работе и согласие. И уж точно дело не в бытовом комфорте и обеспеченности. Осмелюсь предположить, к середине 90-х поэт почувствовал, что оказался ещё дальше от своего русского читателя, нежели это было в 70-е и 80-е годы. Да и сам читатель сильно изменился. Постарел, разъехался или умер («что тоже очень плохо»).
Что поделаешь, в обществе потребления уровень потребления поэзии стремится к нулю. С этим сложно спорить и невозможно смириться. «Самая читающая» потеряла главное: любовь к слову. Трагический парадокс времени: порыв к свободе, ради которой можно всё отдать, обернулся большей несвободой.
Да, действительность оказалась обескураживающей, и поэт Евгений Клюев (при всём своём внешнем благополучии) плохо в неё вписывался. Винить тут некого: так сложилось. Жаловаться на время, страну, народ и его правителей – занятие совершенно идиотское. Снова скажу: это судьба, которую просто надо принять. Поэт принял её, как сумел.
Церковный хор
Послушаешь: поют! А жизнь сама собою
проходит стороной – такой напрасный труд…
но мы идём за ней тяжёлою гурьбою –
замрёшь на полчаса, послушаешь: поют!
О чём они, когда так тесно в расписанье
сгустившимся часам, когда не до молитв, –
забыв про небеса, живём под небесами,
а вспомнишь небеса, послушаешь: болит!
Внутри болит – и жмут плащи, пальто и шубы,
жмут хижины, дворцы и все пространства — жмут,
и музыки почти совсем не помнят губы,
и полотно судьбы почти свернулось в жгут,
и жгут лучи светил – дневного и ночного,
воспоминанья жгут, свистя, как тонкий прут –
но больше жгут стихи: в них жжёт любое слово,
опомнишься от них, послушаешь: поют!
Бумажный храм мечты, надежды храм картонный,
светлопроцветший крест, как сон твой, невесом…
но как они поют – над бездной, у которой
гуляем мы с тобой, забывши обо всем!
Литературная жизнь поэта, к счастью, оказалась длинной и не завершилась раньше жизни земной (что бывает часто). А то, что в ней со временем стало больше прозы, так можно, конечно, посетовать («а всё-таки жаль, что поэты уходят в прозаики»), но в конце концов со многими такое случается. Да и вообще, поэзия, как известно, должна быть глуповата, а с каждой осенью всё реже приходит необходимое простодушие.
Главное – поэтическая мышца с годами не ослабела, и более поздние стихи не повторяют и не перепевают ранние опыты. Не скажу, что они о другом, но они – другие. В них стало больше печального знания и меньше воздуха, но это потому, что воздуха вообще стало меньше вокруг (и дело тут совсем не в стране пребывания).
Что касается запада – запад таков,
что на западе много своих … моряков,
точно так же, как и на востоке.
а отличье… отличье, пожалуй, одно –
в том, что солнце восходит на западе, но
это позже, под вечер, в итоге.
Евгений Клюев относится к редкой категории поэтов, узнаваемых на слух, и ещё более редкой категории имеющих стиль…
Больше о поэте и его поэзии – на встрече в Герценке 17 июня в 16.00.
Возрастное ограничение: 12+.
Теги: Новости Твери, Библиотека Герцена, Евгений Клюев, Тверь69,