Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 85.
– Но ведь я имею право ознакомиться с жалобой, которую оставил этот человек?
– Теоретически да, но... этот человек пожелал остаться неизвестным, это его право. И потом – что вам это даст? Вас много кто слышал, и не этот, так кто-то бы другой донес.
Поле того, как все стало известно Владимиру, на него было жалко смотреть. Он осунулся, похудел, и как мог, старался защитить Марию. Ходил в сельсовет, яростно ругался там, пытался что-то доказывать, пока «главный» не сказал ему:
Часть 85
– Преступлении? – удивился Николай Маркович – вот как? И что же это за преступление, и кто его совершил?
– В том-то и дело, что я не могу молчать, потому что преступление это совершено тем человеком, который должен пример подавать, а не высказывать бездумно свое мнение относительно политики товарища Сталина.
Николай Маркович походил по кабинету, заложив руки за спину, а потом спросил:
– И что же этот человек сказал такого?
Марина изложила ему все, что слышала на лекции в клубе и добавила:
– Кроме меня, ее односельчане слышали, так что я сюда не просто так пришла – у меня свидетели есть.
Мужчина, с досадой поморщившись, положил перед ней лист бумаги и ручку. Он не любил доносчиков и доносы, ему казалось, что все эти действия имеют первопричину – зависть, злость, любовь или еще что-либо. Но он обязан был реагировать на подобные обращения, так как существовал риск того, что если он оставит жалобу без движения – сам станет жертвой жалобы от доносчика.
– Пиши вот – сказал чуть грубовато – все, как было, пиши, а в самом конце перечисли всех тех, кто был тогда в клубе и слушал лекцию.
Он, Николай Маркович, прекрасно знал молодую, строгую учительницу, и ему было жаль, что она не следила за языком, а он теперь будет вынужден принять меры. Мария была активисткой, своим появлением она взбудоражила деревню, это, по ее мнению, застывшее болото, где каждый жил в собственной скорлупе. Жить с ней стало интереснее, веселее, она словно бы объединяла односельчан и смогла сплотить их вместе. Потому Николай Маркович и думал о том, насколько же неприятно ему сейчас все то, что происходит.
Пока Марина писала, он прохаживался по кабинету. Отговаривать ее от навета смысла точно нет – девушка упрямая, сразу видно, что пойдет до конца. Только вот... Цель всего этого непонятна. Что не поделили две эти молодые женщины? Он подумал о том, что мало что знает про Марию, известна она ему только своей активной жизненной позицией и все – остальное для него покрыто мраком и остается неизвестным. Да и про Маринку он не знал ничего особенного, кроме того, что ей выделена квота на учебу в училище, в котором она учится на ветеринара, и что она дочь уважаемого жителя деревни. Сначала у него было возникла мысль каким-либо образом предупредить Марию о том, что над ее головой сгущаются тучи, но потом он отмел этот вариант – будет странным, если как раз тогда, когда Маринка настрочила свою жалобу, Мария, например, успеет уйти из деревни.
– Закончила? – спросил он, избавившись от дум. Забрал у девушки листок, перечитал написанное, подивившись про себя, что пишет она очень грамотно, и добавил – я сообщу, куда надо. Спасибо за бдительность.
– Это было моей обязанностью – сообщить, куда следует. Я же комсомолка, а эта девушка учит наших детей. Чему она может их научить, если вот такое говорит?
Николай Маркович кивнул:
– Иди. У меня много дел. Меры будут приняты.
У дверей она повернулась к нему и спросила:
– Простите, я могу просить вас об услуге?
– Конечно.
– Можно сделать так, чтобы... никто не знал, что это я написала?
– Но если ты считаешь, что права, чего же боишься тогда?
– Я не боюсь – лаконично ответила она – просто вы же знаете, как сельчане умеют таскать сплетни и раздувать их до гигантских размеров. Пусть лучше делом занимаются, чем обсуждают меня и мой поступок. И да – я считаю, что поступила правильно, таким комсомолкам не место среди наших учителей.
Николай Маркович кивнул:
– Я подумаю, что можно сделать.
Марина, ничуть не сомневаясь в правильности своего решения, вышла за дверь.
... Через несколько дней после этого перед дверью сельсовета остановилась машина, из которой вышли мужчины. Их было пятеро, и одеты они были в практически одинаковые строгие костюмы и шляпы. Машину тут же облепили любопытные ребятишки, а бабы, останавливаясь, чтобы посмотреть и посудачить, обменивались смешками и ухмылками. Простучав по крыльцу ботинками, компания вошла в сельсовет, дверь кабинета Луки Григорьевича открылась, и он с удивлением уставился на незнакомцев.
– Мы комиссия парткома – не церемонясь, сказал один из них, видимо, самый главный – определяйте нас на постой, проведем у вас несколько дней.
– Но чем объясняется ваш визит? – Луке Григорьевичу показалось, что он постарел на десяток лет под пытливыми взглядами этих мужчин.
– Нам поступил сигнал, – мужчина протянул ему какую-то бумагу, в ней было описано, что именно произошло, все на основании показаний Марины – и мы обязаны его проверить.
Лука Григорьевич, морщась и шевеля губами, прочитал все, что там было написано, и сказал:
– Вот это да! А кто же сообщил об этом?
– Мы имеем право не разглашать личность сообщившего. Вы сами на той лекции присутствовали? – маленькие глазки «главного» буровили лицо председателя.
– Н-нет – ответил Лука Григорьевич – но мне никто ничего не говорил... Как же так?
– Непорядок у вас, товарищ председатель, если происходит подобное. Сами подумайте – учитель, имеет влияние на детей, активистка...
– Но я никогда ничего подобного от нее не слышал...
– Внимательнее надо быть, и знать, кто и чем дышит на вверенной вам территории! Ладно... Мы разместимся тут и сначала хотим выслушать всех указанных свидетелей, а уже потом поговорим с этой вашей... учительницей.
Лука Григорьевич определил мужчин на постой, а вечером, когда сельчане возвращались с МТС и полей, он сам лично пошел с «главным» по домам тех, кто был указан свидетелями. Они разделились на две группы, и показания жителей брали письменно. Перед уходом предупреждали о конфиденциальности этих допросов, мол, никто ничего знать не должен.
Жители же не могли не заметить, что в деревне появились чужие. Проныра хромой Изотка, увидевший чужаков выходившими из дома соседа, тут же отправился к нему, чтобы расспросить, с какой целью эти незнакомцы ходят по домам. Но тот, напуганный донельзя, ничего толком сказать не мог, заметил только, что «кое-кого замели и теперь этому человеку не поздоровится». Конечно, у этих людей были свои фразочки и методы, чтобы испугать простого крестьянина, а потому в эти дни все жители молились только об одном – чтобы эти странные мужчины почти одинаковой наружности не навестили их дома.
Тучи сгущались над головой Марии, а она до сих пор этого не знала, как не знала и того, что один из этих людей был приставлен к ней, чтобы следить за передвижениями – вдруг все-таки кто-то проболтается, и она надумает смыться.
Казалось, что деревню в эти дни просто вогнали в страх. Около сельпо никто не собирался, по вечерам не слышны были шутки, смех и грустные переливы гармошки, сельчане боялись смотреть друг другу в глаза и чаще всего оставались вечером дома. Даже, кажется, беззаботная и веселая ребятня, почувствовав общее настроение, перестала носиться по улицам и сидела по домам.
Последней в сельсовет вызвали Марию. Она пришла, как всегда, спокойная, подтянутая, аккуратно одетая и причесанная. Внимательно прочитала бумагу, с которой ей дали ознакомиться, потом сказала тихо:
– Я признаю, что тут нет ни слова лжи. Но я... высказалась неосторожно и сейчас очень сожалею об этом...
«Главный» молчал некоторое время, а потом спросил:
– Как вы вообще могли? Вы же комсомолка, тем более, учитель, вам думать надо, что говорите, особенно колхозникам, которые ваши лекции буквально впитывают. Вот, несколько человек уже подтвердили, что все так и было, а один даже писал за вами и с ваших слов именно так и написано. Вы понимаете, что этим подорвали авторитет товарища Сталина, пусть среди небольшого количества людей? Эти почти безграмотные люди верят всему, что им говорят такие, как вы...
– Послушайте, я признаю свою вину и раскаиваюсь...
– В любом случае, первое, что вам грозит – это исключение из рядов ВЛКСМ, а дальше... дальше будем решать уже не мы. Наше дело – собрать все данные. Теперь с вами будет находиться человек, считайте, что вы под домашним арестом. А через пару дней поедете с нами...
Она кивнула устало, казалось, ей стало абсолютно все равно, что с нею будет. Спросила только перед уходом:
– Скажите, а кто... донес? Я могу узнать?
– Нет, мы имеем право не разглашать эту информацию. Но источник надежный, тем более, она подтвердилась показаниями сельчан.
– Но ведь я имею право ознакомиться с жалобой, которую оставил этот человек?
– Теоретически да, но... этот человек пожелал остаться неизвестным, это его право. И потом – что вам это даст? Вас много кто слышал, и не этот, так кто-то бы другой донес.
Поле того, как все стало известно Владимиру, на него было жалко смотреть. Он осунулся, похудел, и как мог, старался защитить Марию. Ходил в сельсовет, яростно ругался там, пытался что-то доказывать, пока «главный» не сказал ему:
– Хороши же учителя в селе! Вы что, не понимаете, что защищаете преступницу? Хотите сесть с ней рядом? Так мы это быстро устроим! Как вы можете говорить, что она не виновна, когда она сказала, что вот здесь – мужчина яростно тряс бумагой – нет ни слова неправды?!
– Но она просто оговорилась, поймите! Она уже осознала это...
– Осторожнее надо быть в высказываниях! – повысил голос мужчина – будто вы не знаете, какое сейчас время!
В тот день, когда Марию увезли в город, Владимир купил бутылку самогонки у Изотки и пришел к Луке Григорьевичу поздно вечером. Они молча выпили, и Владимир спросил у председателя:
– Почему вы ее не защитили?
– А что я мог сделать, когда вон, даже Маркович ничего не смог. А ведь тоже пытался ее защитить! Ох, горе! Что теперь будеть?
– Я в город поеду, в партком, я добьюсь... – горячился Владимир, и Лука Григорьевич принимался уговаривать его ничего не предпринимать, иначе сам пострадать может.
Но вопреки его уговорам, Владимир все же отправился в город и пробыл там три дня, хлопоча за Марию. У него, конечно, ничего не вышло, и он вернулся в Камышинки не солоно хлебавши, мрачный и хмурый.
Через некоторое время Лука Григорьевич, получивший записку от Николая Марковича, вызвал к себе Владимира и дал ему прочитать эту самую записку. В ней говорилось о том, что Мария была исключена из рядов ВЛКСМ, и отправлена в отдаленную местность в одну из республик страны работать, но не по специальности - учителем ей теперь работать было запрещено. Куда именно отправили девушку – не уточнялось, и Владимир, чертыхаясь, обивал пороги разных заведений в городе, чтобы выяснить это. Только вот все было безрезультатно – ему постоянно говорили одно и то же: что девушка еще легко отделалась, но куда именно была направлена – не говорили. Зная же ее характер, Владимир понимал – вернуться в деревню Мария не сможет, все, что случилось, она считала позором и, обычно бесстрашная, в этой ситуации боялась кривотолков и осуждения сельчан.
Все, что произошло после доноса, было очень на руку Марине. Она видела, что Владимир ждет письма от своей возлюбленной, но понимала, что вряд ли Мария станет ему писать – с ее характером она не стала бы ввергать в позор любимого человека, после всего, что с ней произошло. Успокаивало ее еще и то, что никто не кинулся расследовать факт того, кто же написал донос, а скоро и вовсе большинство сельчан забыли молодую активистку. Только Владимир продолжал оббивать пороги учреждений, чтобы найти Марию. Марина же понимала, что ему нужно дать время, и активности не проявляла.
... Ольга пролежала в больнице почти месяц. Болезнь отступала, но очень медленно, тем более, нормальных средств против кори и не было. Врач чертыхался, говорил, что у Ольги ослаблен организм, нужно больше отдыхать и есть. Илья убеждал его в том, что по приезду домой он сам лично будет за всем этим следить.
Пока она находилась в больнице, несколько раз приезжала Дунька – от нее Илья узнал о Марии, но Ольге говорить ничего не стал. Выздоровление и так шло медленно, а тут еще и это, огорчать Ольгу ему не хотелось. Приезжали также и Марина с Марусей, и Варвара Гордеевна с Домной, и Клавдия. Врач сначала ругался и отказывался наотрез дать разрешение на прием передач от близких.
– Да поймите вы – грохотал он - нельзя ей никакой тяжелой пищи! Не возите вы сюда вашу стряпню мешками!
– Дак что же нам – кашу ей везть?! – ругалась с ним Дунька.
– У нас и так кормят нормально, ничего не надо! И вообще – что вы сюда ездите?! Ближний свет! Выздоровеет она и вернется!
Скоро Ольга окончательно пошла на поправку. Она страшно соскучилась по дочери и просила врача выписать ее как можно быстрее. Но сделали это тогда, когда она окончательно пришла в себя и признаков болезни не осталось.
Домой она возвращалась с Ильей, который ни на шаг не отходил от нее. По дороге в Камышинки Илья все-таки отважился рассказать ей о том, что случилось с Марией. У них всегда были хорошие отношения, потому Ольга жалела девушку, а Илью спросила:
– Илья, а кто же донос тот написал?
– Да неизвестно никому – пожал плечом Илья – и эти, что комиссия из парткома, ничего не сказали, мол, не положено...
– А что же Николай Маркович... Он же мог помочь...
– Да пытался он помочь, но только сама посуди – человек с таким положением, как у него... и защищать... Сам бы пострадал... Он к Клавдии пришел после этого расстроенный, все себя винил, что ничего не смог сделать...
Ольга улыбнулась и посмотрела на Илью:
– Тебе не кажется, что он стал к ней заглядывать чаще, чем к кому бы то ни было...
– Есть такое... Но я даже рад – может, он и Клавдия... Получится чего у них...
Как же Ольга была рада вернуться домой! Скоро в ее доме собрались Дунька, Маруся, Марина и Варвара Гордеевна с Домной.
– Ты как похудела-то! – сокрушалась свекровь, глядя на Ольгу, которая обнимала дочь, со слезами на глазах – похудела и подурнела, одни глаза остались!
Дунька махнула рукой:
– А чего вы хотели? На кашах-то шибко не раздобреешь! Ничего, выправится!
Илья в тот же день, приехав домой, принялся собирать вещи. Тетка Прасковья, которая встретила сына с большой радостью, увидев это, спросила:
– Сынок, а ты чего это? Чего вещи-то собираешь?
– Мам, я ухожу – ответил он просто – ухожу к Ольге. Она не может без меня, а я без нее.
Тетка Прасковья так и застыла на месте.
– Сыночек, да ты ведь и так ее выхаживал, месяц дома тебя не было, а сейчас и вовсе хочешь к ней перебраться! Да что же это за напасть такая, что ты без нее не можешь жить?
– Мам, а что тебя удивляет? Я теперь ее не оставлю, и никто, надеюсь, нас с ней разлучить не сможет. У тебя, мама, помощников хватает, да и я недалеко буду жить, приходить буду часто, если чего, ты и Полинку можешь отправить, если я нужен буду тебе. Малые вон, сами уже все делают, так что без подмоги ты не останешься.
Он собрал все в вещмешок, аккуратно уложив нехитрые свои пожитки, подошел к матери, поцеловал ее и пошел к двери. Позади него раздался глухой звук, словно что-то упало, и Илья, обернувшись, увидел, что тетка Прасковья лежит на полу.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.