22 июня Алексей проснулся от грохота. Не от будильника — от взрывов.
Он вскочил с постели, выглянул в окно. Над Москвой висели странные черные точки, от которых вниз падали еще более черные точки поменьше.
— Вера! — крикнул он. — Вставай! Началось!
— Что началось? — Жена села на кровати, растерянно оглядываясь.
— Война.
Одно слово. Пять букв. А за ними — крушение очередного мира.
Мише исполнилось шестнадцать. Высокий, худощавый, с горящими глазами. Похож на отца в том возрасте. Только тот Алексей в семнадцать лет видел революцию, а этот в шестнадцать увидел войну.
— Папа, — сказал Миша, слушая радио, — там говорят, что немцы напали на нас. Это правда?
— Правда, сынок.
— Значит, надо идти воевать?
Алексей посмотрел на сына. Вчера еще ребенок, а сегодня готов идти убивать и умирать за Родину. Та самая Родина, которая двенадцать лет назад объявила его отца врагом народа.
— Рано тебе еще. Подрастешь.
— Но ведь все идут! Володька Петров уже записался добровольцем!
— Володьке восемнадцать. А тебе шестнадцать.
Но Алексей знал: война не будет спрашивать возраст. Война возьмет всех. И Мишу тоже.
Через неделю Алексея вызвали в военкомат.
— Волков Алексей Сергеевич, 1900 года рождения? — Военком, полковник Иванов, листал его личное дело.
— Так точно.
— Инженер?
— Был инженером. Сейчас работаю грузчиком.
— Знаю. — Полковник поднял глаза. — Сидел в 29-м за вредительство.
— Был освобожден за недостаточностью улик.
— Ясно. — Полковник отложил дело. — Воевать хочешь?
— Хочу.
— Почему? Обиду на советскую власть не держишь?
Алексей помолчал. Можно было сказать правду — что обиду держит, и еще какую. Что не забыл тюрьму, унижения, страх жены и слезы сына. Что советская власть сделала его изгоем в собственной стране.
Но можно было сказать и другую правду — что воевать он хочет не за советскую власть. А за Россию. За ту землю, где родился и вырос. За тех людей, которых любит.
— Это моя страна, — сказал он просто. — Другой у меня нет.
Полковник кивнул:
— Правильно. Назначаю тебя военинженером в 15-ю армию. Будешь оборонительные сооружения строить.
— Служу Советскому Союзу!
Алексей воевал честно. Строил доты и дзоты, минировал мосты, организовывал эвакуацию заводов. Делал все, что мог, чтобы остановить врага.
А враг шел быстро. Слишком быстро.
Минск пал через шесть дней. Смоленск — через месяц. Немцы рвались к Москве, и казалось, что их не остановить.
В августе Алексей получил письмо от Веры:
"Алеша, дорогой! Миша записался добровольцем. Не смогла удержать. Сказал — не хочет отсиживаться, пока отец воюет. Отправили его под Ленинград. Молись за нашего мальчика. Твоя Вера."
Алексей прочитал письмо и понял: жизнь снова становится на дыбы. Снова у него отнимают самое дорогое.
"Не переживи я революцию, — думал он, — не понял бы, что такое война. А теперь понимаю. Война — это революция наоборот. Революция разрушает изнутри, война — снаружи. Но результат один — хаос и смерть."
В октябре немцы подошли к Москве. Началась паника. Правительство готовилось к эвакуации. На вокзалах давка — все хотели уехать.
Алексей стоял на Химкинском мосту и смотрел на дорогу, по которой шли беженцы. Бесконечная вереница людей с узлами и чемоданами. Женщины с детьми, старики с палками, раненые солдаты.
Точно так же в 1812 году москвичи бежали от Наполеона.
ЧЕТВЕРТОЕ ВИДЕНИЕ
И тут время снова сломалось.
Алексей увидел ту же дорогу, тех же беженцев. Только одеты они были в XIX век — длинные платья, сюртуки, цилиндры. Бежали от французов.
Картина сменилась. Теперь беженцы были одеты еще древнее — в средневековые одежды. Бежали от татар.
Еще смена — и он видит будущее. Люди в странной одежде бегут по той же дороге от каких-то других захватчиков.
И Алексей понял: Россия — это маятник. Он качается между Азией и Европой. То к нам приходят с Востока — монголы, татары. То с Запада — поляки, французы, немцы. И каждый раз русские люди бегут по одним и тем же дорогам, спасая одни и те же ценности — детей, иконы, последнее добро.
"Мы обречены на это, — понял он. — Географически обречены. Лежим между молотом и наковальней. И будет так всегда."
— Товарищ подполковник! — Адъютант тряс его за плечо. — Вы чего, заболели?
— Нет... все нормально. — Алексей вернулся в реальность. — Что случилось?
— Приказ получен. Отступаем к Можайску.
Опять отступление. Как в 1812-м. Как всегда, когда враг приходит с Запада.
В ноябре пришла похоронка.
"Ваш сын, младший сержант Волков Михаил Алексеевич, погиб смертью храбрых в бою за город Тихвин 15 ноября 1941 года..."
Алексей сидел в блиндаже и смотрел на бумажку. Буквы расплывались перед глазами.
Миша. Его мальчик. Тот самый малыш, которого он держал на руках в роддоме. Которому обещал, что все будет хорошо.
Мертв. В шестнадцать лет.
— Товарищ подполковник, — осторожно сказал сосед по блиндажу, капитан Петров, — примите соболезнования...
Алексей кивнул. Говорить не мог.
— Он героем погиб. Дзот немецкий взорвал. Всех товарищей спас.
— Спасибо.
Ночью Алексей вышел из блиндажа. Стоял на морозе и смотрел на звезды. Где-то там, под Тихвином, в мерзлой земле лежит его сын. Тот, кто должен был продолжить род. Тот, ради кого стоило жить.
А утром пришло еще одно письмо. От соседки из Москвы:
"Алексей Сергеевич, сообщаю с глубокой скорбью. Ваша жена Вера Николаевна скончалась 18 ноября от разрыва сердца. Похоронили на Ваганьковском кладбище. Простите, что не раньше написала — сами голодаем, не до писем. Прасковья Ивановна."
Алексей прочитал письмо и понял: все кончено. Семьи больше нет. Остался один. В сорок один год — вдовец и бездетный отец.
Война съела его жизнь. Сожрала, как голодный зверь.
В декабре началось контрнаступление. Немцев отбросили от Москвы. Все радовались, кричали "ура", обнимались.
Алексей радоваться не мог. Что ему радость победы без семьи? Что ему освобожденная Москва без тех, кого любил?
— Товарищ подполковник, — подошел комбриг Соколов, — поздравляю с победой!
— Спасибо.
— Что такой невеселый? Ведь гоним немцев!
— Гоним.
— Скоро домой вернемся!
"Домой? — подумал Алексей. — Какой дом? Где дом?"
Но вслух сказал:
— Скоро.
Комбриг ушел, а Алексей остался стоять на пороге блиндажа. Вокруг суетились солдаты, пели песни. Жизнь продолжалась.
А у него жизнь кончилась.
"Почему я выжил? — думал он. — Почему не я погиб, а Миша? Ему бы жить и жить... А я уже все пережил. Революцию пережил, репрессии пережил. Зачем мне еще жить?"
И тут понял: затем, чтобы помнить.
Кто-то должен помнить Мишу. Кто-то должен помнить Веру. Кто-то должен помнить всех тех, кого пожрала эта проклятая змея под названием "история".
Память — вот зачем он остался жив. Чтобы быть свидетелем. Чтобы понимать. Чтобы знать, что все повторится.
Через двенадцать лет — в 1953-м — умрет очередной тиран. Через двадцать четыре — в 1965-м — придет застой. Через тридцать шесть — в 1977-м — начнется загнивание. А через сорок восемь — в 1989-м — все рухнет опять.
Но сейчас война. Четвертая змея в его жизни. И она еще не наелась.
Алексей зашел в блиндаж, сел за стол, взял ручку и бумагу. Написал:
"Дорогой дневник! Сегодня, 20 декабря 1941 года, я остался один. Семьи больше нет. Но я буду жить. Буду помнить. И буду записывать все, что вижу. Для тех, кто придет после нас. Чтобы они знали: история ничему не учит. Но знать об этом все равно надо. А.В."
Поставил точку. Убрал дневник в планшет.
За стеной блиндажа выла вьюга. Где-то впереди отступали немцы. Где-то позади, в Москве, хоронили погибших.
А время шло дальше. Неумолимо, равнодушно. Готовя очередные испытания для тех, кто думает, что худшее позади.
Худшее никогда не бывает позади. Оно всегда впереди.
Потому что люди не меняются. А значит, не меняется и их история.