Поезд с раскулаченными прошел мимо завода рано утром. Алексей стоял у окна цеха и смотрел на товарные вагоны с зарешеченными окошками. Из некоторых высовывались детские ручки.
Двадцать девять лет. Ровно двадцать четыре года с того дня, когда пятилетний мальчик увидел кровь на снегу у Зимнего дворца. Ровно двенадцать лет с крушения его мира в семнадцатом.
И вот — новая змея сбрасывает кожу.
— Товарищ Волков! — За спиной раздался голос мастера Петрова. — Почему стоите? Работать надо, а не в окно глазеть!
— Извините, Семен Иванович. — Алексей отошел от окна. — Задумался.
— О чем задумались? О кулацких отродьях? — Петров подозрительно прищурился. — Или сочувствуете им?
— Нет, что вы. Просто...
— Просто ничего! — Мастер повысил голос. — Враги народа, вот кто они! Хлеб прятали, народ морили! Правильно их раскулачивают!
Алексей молча вернулся к чертежной доске. Но руки дрожали. Не от страха — от злости. От бессилия. От понимания того, что происходит что-то чудовищное, а он ничего не может изменить.
В обеденный перерыв зашел Петя Соколов — тот самый друг детства, что стал чекистом. Теперь он работал в ОГПУ, носил кожанку и говорил тихим, вкрадчивым голосом.
— Алеша, как дела? — Сел за столик в заводской столовой, заказал щи.
— Нормально. Работаю.
— Семья как?
— Тоже нормально. Сын растет.
Петя помолчал, помешал ложкой щи:
— Алеша, ты понимаешь, что времена сложные?
— Понимаю.
— Классовая борьба обостряется. Враги не дремлют. — Петя посмотрел ему в глаза. — Твое происхождение... не самое лучшее. Отец торговец был.
— Был. Умер.
— Умер, да. Но наследственность — штука серьезная. — Петя наклонился ближе. — Я тебя предупреждаю как друг. Будь осторожен. Не высовывайся. Работай тихо и не рассуждай о политике.
— А кто рассуждает?
— Мне докладывают, что ты в последнее время какой-то мрачный. Недовольный. Это могут неправильно истолковать.
Алексей отложил ложку. Суп застыл в горле.
— Петя, мы же дружили в детстве...
— Дружили. И поэтому я тебя предупреждаю. — Петя встал. — Помни: у стен есть уши. И у людей тоже.
Ушел, оставив щи недоеденными.
Домой Алексей шел медленно, окольными путями. Хотелось отсрочить тот момент, когда придется сказать Вере правду. Что их семья под подозрением. Что в любую ночь могут прийти.
Москва менялась на глазах. Исчезали частные лавки, кафе, мастерские. Вместо них появлялись государственные магазины с пустыми полками и огромными очередями.
На углу Арбата стояла толпа — слушали агитатора. Тот размахивал руками, кричал о необходимости беспощадной борьбы с кулачеством.
— Кулак — это не человек! — орал он. — Это паразит, сосущий кровь трудового народа! Их надо давить, как клопов!
Толпа одобрительно гудела. В первых рядах стояли рабочие с завода — Алексей узнал некоторых. Честные, простые люди. Но сейчас их лица были искажены ненавистью.
ТРЕТЬЕ ВИДЕНИЕ
Алексей остановился и почувствовал знакомое головокружение. Мир вокруг стал зыбким, нереальным.
И он увидел.
Та же площадь, та же толпа. Но одежда другая — не советская, а старорусская. Длинные кафтаны, шапки. И кричат они не про кулаков, а про бояр-изменников. Про врагов царя и отечества.
Мгновение — и картина сменилась. Теперь толпа одета в средневековые одежды. Кричит про еретиков и колдунов. Требует костров.
Еще мгновение — и он видит людей в странной форме, какой никогда не видел. Кричат на незнакомом языке, но смысл понятен: кто-то виноват во всех бедах, кого-то надо уничтожить.
И вдруг — будущее. Люди в одежде, которой еще не изобрели. Стоят на той же площади, кричат те же слова. Только вместо "кулак" говорят другое слово. Но ненависть в глазах — та же.
Алексей понял: это никогда не кончится. Всегда найдется враг. Всегда найдется козел отпущения. Всегда найдутся люди, готовые убивать во имя правды.
— Гражданин! — Кто-то тряс его за плечо. — Вы что, заболели?
Алексей моргнул. Перед ним стоял милиционер, смотрел с беспокойством.
— Нет... просто устал. — Алексей попытался улыбнуться. — Рабочий день длинный.
— Понятно. Идите домой, отдыхайте. — Милиционер отошел, но продолжал наблюдать.
Алексей поспешил прочь. Сердце колотилось. Видения становились все ярче, все отчетливее. Будто кто-то специально показывал ему картины человеческой глупости и жестокости.
Но зачем? Чтобы он понял что-то важное? Или просто для того, чтобы свести с ума?
Дома Вера кормила Мишу. Мальчик подрос, уже ходил, лепетал первые слова. Смотрел на отца доверчивыми глазами.
— Алеша, ты какой-то бледный, — заметила Вера. — Что случилось?
Алексей сел за стол, налил себе чаю. Руки все еще дрожали.
— Веруня, нам надо поговорить.
— О чем?
— О нашем будущем. — Он посмотрел на сына. — О будущем Миши.
Рассказал о разговоре с Петей. О том, что их семья под подозрением. О том, что в любой момент могут прийти.
Вера побледнела:
— Но за что? Мы же ничего плохого не делали!
— Дело не в том, что мы делали. Дело в том, кем мы были. — Алексей горько усмехнулся. — Я — сын торговца. Значит, потенциальный враг народа.
— Это же безумие!
— Конечно, безумие. Но такое время. — Он взял ее за руку. — Веруня, может, стоит уехать? Пока не поздно?
— Куда?
— В деревню. К твоим родителям. Там, может, спокойнее.
Вера покачала головой:
— В деревне сейчас еще хуже. Там коллективизация. Люди с ума сходят. Брат писал — половину села раскулачили.
— Тогда что делать?
— Ждать. И молиться.
Они ждали до марта.
В марте пришли. Ночью, как всегда. Три человека в кожанках, с ордером на арест.
Алексей проснулся от стука в дверь. Резкого, требовательного. Посмотрел на часы — три утра.
— Открывать! ОГПУ!
Вера вскочила с кровати, схватила халат. Миша заплакал в своей кроватке.
— Алеша...
— Тихо. — Он обнял ее. — Все будет хорошо.
Открыл дверь. На пороге стояли трое — двое незнакомых и Петя Соколов. У Пети глаза были холодные, чужие.
— Алексей Сергеевич Волков? — спросил старший.
— Я.
— Вы арестованы по обвинению в контрреволюционной деятельности.
— Какой деятельности? — Алексей не мог поверить. — Я инженер! Я работаю на благо страны!
— Одевайтесь. Быстро.
Алексей оделся, взял небольшой узелок с бельем. Вера плакала, прижимала к себе сына.
— Веруня, — шепнул он ей на ухо, — если что — иди к тете Кате. Она поможет.
— Хватит разговоров! — рявкнул старший. — Пошли!
У двери Алексей обернулся. Вера стояла с Мишей на руках, плакала беззвучно. Мальчик тянул к отцу ручки, не понимая, что происходит.
— Папа! — сказал он отчетливо. Первое слово, которое произнес правильно.
Алексей вышел на лестницу. Петя Соколов шел рядом, смотрел в пол.
— Петя, — тихо сказал Алексей, — ты же знаешь, что я не враг...
— Замолчи, — прошептал тот. — Не делай мне еще хуже.
В тюрьме Алексей провел три месяца. Допросы, давление, попытки заставить признаться в преступлениях, которых он не совершал.
— Волков! — кричал следователь, тучный человек с потными руками. — Мы знаем, что вы вредитель! Признавайтесь, и будет легче!
— В чем признаваться? — устало отвечал Алексей. — Я честно работал...
— Не работал, а вредительствовал! Чертежи портили! Оборудование ломали!
— Это неправда...
— Правда! У нас есть свидетели!
И показывали показания коллег по заводу. Те самые люди, с которыми он годами работал бок о бок, теперь клеветали на него. Кто от страха, кто из зависти, кто просто потому, что так было принято.
Алексей читал эти показания и думал: "Опричнина. Тот же механизм, что при Иване Грозном. Разделяй и властвуй. Стравливай людей друг с другом."
В камере с ним сидели еще восемь человек. Инженеры, учителя, врачи. Цвет интеллигенции. Все обвинялись в контрреволюционной деятельности.
— Знаете, — говорил сосед по нарам, профессор истории Сергей Николаевич, — я всю жизнь изучал революции. Французскую, английскую... Но не думал, что сам стану жертвой революционного террора.
— А сейчас что думаете? — спросил Алексей.
— Думаю, что революция — это болезнь. Социальная болезнь. Сначала убивает врагов, потом союзников, потом самое себя.
— А лечится?
— Временем. Очень долгим временем.
Через три месяца Алексея выпустили. Не оправдали — просто выпустили "за недостаточностью улик". Но с волчьим билетом. Работать инженером больше не мог. Устроился грузчиком на склад.
Домой вернулся чужим. Вера постарела, похудела. Миша его не узнавал, плакал, когда отец пытался взять на руки.
— Как дела? — спросил он.
— Плохо, — честно ответила Вера. — Из коммуналки выселили — семья врага народа. Живем в подвале у тети Кати. Она рискует, но приютила.
— А работа?
— Уволили. Тоже как жену врага народа.
Они сидели в сыром подвале и смотрели друг на друга. Два человека, которые еще недавно были счастливы, а теперь стали изгоями в собственной стране.
— Алеша, — тихо сказала Вера, — а что дальше?
— Не знаю, — честно ответил он. — Выживем как-нибудь.
— А Миша? Что с ним будет?
Алексей посмотрел на сына. Мальчик играл на полу с оловянным солдатиком — единственной игрушкой, которую удалось спасти.
"Что с ним будет? — думал Алексей. — Вырастет в стране, где человека могут растоптать за происхождение. Где правда называется ложью, а ложь — правдой. Где лучшие люди сидят в тюрьмах, а палачи получают ордена."
Но вслух сказал другое:
— С ним все будет хорошо. Мы постараемся.
А про себя подумал: "Революция — это змея, пожирающая собственных детей. Сначала кусает врагов, потом друзей, потом самое себя. И только потом засыпает до следующего раза."
1929 год кончался. Третья змея в жизни Алексея Волкова линяла, готовясь к долгой спячке.
Но он знал: через двенадцать лет она проснется снова. И снова будет голодной.