Свадьба была скромная. Тихая. Без пышности и блеска — не время сейчас для роскоши, да и не к лицу людям их положения.
Алексей стоял в загсе рядом с Верой и думал о том, как странно повернулась жизнь. Семь лет назад он был барчуком из богатой семьи. А теперь — инженер на заводе, женится на дочери слесаря.
И счастлив. Впервые за многие годы по-настоящему счастлив.
Вера была на два года младше, маленькая, черноглазая, с косой до пояса. Познакомились на заводе — она работала в конструкторском бюро чертежницей. Умная, быстрая, веселая. И главное — не спрашивала о прошлом. В эти времена лучше не знать, кем были родители твоего мужа.
— Согласны ли вы, гражданин Волков, взять в жены гражданку Веру Николаевну Соколову? — монотонно спросил служащий загса.
— Согласен.
— А вы, гражданка Соколова?
— Согласна! — звонко ответила Вера и сжала его руку.
Свидетелями были сосед по коммуналке Петр Иванович и Верина подруга Катя. Больше никого — у Алексея родственников не осталось, а Верины родители жили в деревне, далеко.
После загса пошли в чайную на Арбате. Выпили чаю с баранками, съели по пирожку с капустой. Скромно, но сердечно.
— Ну вот и все, — сказала Вера, когда вышли на улицу. — Теперь мы семья.
— Семья, — повторил Алексей и подумал: "Наконец-то у меня снова есть семья."
Жили в двух комнатах коммунальной квартиры на Остоженке. Раньше это была барская квартира — высокие потолки, лепнина, паркет. Теперь в каждой комнате семья. В их комнатах — они сами, по соседству — семья инженера Кузнецова с тремя детьми, дальше — старая учительница Мария Сергеевна, а в бывшей гостиной — парторг завода Семен Григорьевич с женой.
Кухня общая, уборная одна на всех. Но жили дружно — времена были сложные, все понимали.
Алексей устроился на машиностроительный завод инженером-конструктором. Работа нравилась — проектировал станки, решал технические задачи. После всех потрясений хотелось заниматься чем-то осязаемым, понятным. Чем-то, что не зависит от политики.
Хотя от политики в те годы ничто не зависело. НЭП дал стране передышку. Можно было торговать, открывать частные лавки, мастерские. Люди постепенно отходили от революционного угара, возвращались к нормальной жизни.
— Знаешь, — говорила Вера по вечерам, когда они сидели на кухне и пили чай, — мне кажется, худшее позади. Страна успокаивается.
Алексей молчал. Ему тоже хотелось верить, что худшее позади. Но что-то внутри беспокоилось. Будто змея, проглотившая крупную добычу, переваривала ее, готовясь к новой охоте.
1924 год прошел спокойно. Ленин умер в январе — вся страна скорбела, но жизнь продолжалась. На заводе давали премии за перевыполнение плана. В театрах ставили новые пьесы. Дети играли во дворах.
Почти нормально. Если забыть, что творилось семь лет назад.
Весной 1925 года у них родился сын.
Алексей стоял в коридоре роддома и курил. Руки дрожали — не от табака, от волнения. Первый ребенок. Продолжение рода. Надежда на будущее.
— Поздравляю! — Из палаты вышла акушерка, улыбалась. — Сын у вас! Богатырь!
Алексей бросил папиросу, рванулся к двери:
— Можно посмотреть?
— Можно. Только тихо — роженица устала.
Вера лежала бледная, измученная, но счастливая. На руках у нее спал младенец — красный, сморщенный, но живой и здоровый.
— Алеша, — прошептала она, — посмотри, какой красивый...
Алексей взял сына на руки. Тяжелый, теплый комочек. Глазки закрыты, кулачки сжаты. Дышит ровно, спокойно.
— Как назовем? — спросила Вера.
— Михаилом. В честь... — Он хотел сказать "в честь деда", но остановился. Дед был купцом, а это сейчас лучше не упоминать.
— Михаилом — хорошо, — согласилась Вера. — Михаил Алексеевич Волков.
Алексей смотрел на сына и думал: "Какой мир ждет тебя, малыш? Будет ли он добрее того, что я видел?"
Хотелось верить, что будет. Хотелось думать, что худшее действительно позади.
Но по ночам его мучили странные сны.
Сны начались вскоре после рождения Миши. Каждую ночь Алексей видел одно и то же.
Он стоял на высокой башне и смотрел вниз, на землю. А там, внизу, двигались огромные толпы людей. Двигались по кругу, как стрелки гигантских часов. Одетые в разную одежду, несущие разные знамена, но идущие по одной и той же дороге.
То это были крестьяне с косами и вилами — они шли сжигать помещичьи усадьбы. То рабочие с красными флагами — шли громить буржуев. То люди в странной форме — шли куда-то маршем, пели хором.
Все они казались себе первопроходцами. Думали, что идут туда, где еще никто не был. А на самом деле протаптывали дорожку, по которой уже тысячи раз ходили их предшественники.
И в снах Алексей понимал: скоро его время. Скоро наступит очередной год Змеи — 1929-й. И все начнется сначала.
Новые лозунги, новые враги, новые жертвы. Но суть останется прежней — один человек будет убивать другого во имя светлого будущего.
— Алеша, что с тобой? — спрашивала Вера, когда он просыпался в холодном поту. — Ты кричишь во сне.
— Снится всякая ерунда. Не обращай внимания.
Но сам он обращал внимание. И с каждым месяцем беспокойство нарастало.
В 1926 году на заводе началась кампания против "вредителей". Сначала арестовали старшего инженера Комарова — якобы саботировал производство. Потом еще двоих из конструкторского бюро.
Алексей ходил на работу и чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо подозрений. Его происхождение было известно — сын торговца, бывший "буржуй". В анкетах это называлось "чуждый социальный элемент".
— Товарищ Волков, — подошел как-то парторг Семенов, — а расскажите нам о своей семье. Чем родители занимались?
— Отец торговал, — честно ответил Алексей. — Небольшая лавка была.
— Ага. Значит, эксплуататор. — Семенов записал что-то в блокнот. — А вы сами как к советской власти относитесь?
— Работаю честно. Планы выполняю.
— Это не ответ. Спрашиваю — как относитесь?
Алексей посмотрел ему в глаза и понял: игра начинается. Та самая игра, которую он видел в детстве. Охота на "врагов народа", которая рано или поздно начинается в любой революции.
— Поддерживаю, — сказал он. — Иначе зачем бы работал на благо народного хозяйства?
Семенов удовлетворенно кивнул, но в блокноте что-то пометил.
В тот вечер Алексей пришел домой мрачный.
— Что случилось? — встревожилась Вера.
— Ничего особенного. Просто чувствую — скоро что-то изменится.
— В хорошую сторону?
— Вряд ли.
Ночью Миша долго плакал. Алексей качал его на руках и шептал:
— Расти, сынок. Расти быстрее. Может, к тому времени, как ты станешь взрослым, люди поумнеют.
Но сам не верил в это. Люди не умнеют. Просто забывают уроки прошлого и повторяют те же ошибки.
1927 год принес новые тревоги. В стране начались перебои с хлебом. Власти объявили это происками "кулаков" и "вредителей". Начались аресты среди крестьян.
А в 1928-м арестовали соседа — инженера Кузнецова. Ночью пришли, забрали. Жена с детьми осталась одна в коммуналке, все их избегали — "семья врага народа".
Алексей понимал: приближается 1929-й. Год Змеи. Год большой линьки.
И он не ошибся.
В декабре 1928 года Сталин объявил курс на "ликвидацию кулачества как класса". Началась коллективизация. А вместе с ней — новый виток террора.
Алексей стоял на кухне и читал газету. "Правда" призывала к решительной борьбе с врагами народа.
— Алеша, — спросила Вера, качая Мишу, — а что такое кулак?
— Кулак, — ответил он, не отрываясь от газеты, — это тот, кого сегодня решили считать кулаком.
— Не понимаю.
— И правильно делаешь. Лучше не понимать.
За окном падал снег. Приближался 1929 год. Год третьей Змеи в жизни Алексея Волкова.
И он знал: самое страшное еще впереди.