* * *
Особист принадлежал к новому, молодому поколению чекистов, работал вежливо, но также нудно, как те, с кем Митяю приходилось сталкиваться в прежние постсоветские времена. Он цедил вопросы один за другим, точно поил допрашиваемого из пипетки. Все ходил вокруг да около, в том числе вокруг стола, за которым они расположились. Рассказывал о трудностях борьбы с исламистами и бандподпольем на Кавказе, подливал чаю, и снова возвращался к главному вопросу:
- Так откуда вам стало известно, что именно в это время, именно по этой улице будет осуществлять движение боевик Умар Ибрагимов?
- Да я вообще не знаю, как его зовут! – отмахивался Полозков, рассматривая свои перевязанные голени.
Он сидел в кабинете особиста битый час, с задранными на голенях поверх бинтов штанинами джинс, и с трудом понимал, чего от него хотят. Лёне повезло больше, он потерял сознание, и его транспортировали в госпиталь, где и извлекли пулю.
- Во-от! – любезно подхватывал особист. – Не знаете, Дмитрий Олегович, как его зовут, а где должен был пройти, дабы помочь своим подельникам, знали.
- Вы меня в чем-то обвиняете, Валерий Егорович? Солдата же могли убить!
Особист в начале беседы представился Валерием Егоровичем, хотя по возрасту тянул на Валеру.
- Никто вас ни в чем не обвиняет! Но! – застолбил, вбил осиновый кол. – Есть вопросы. А если бы этот солдат, как вы утверждаете, не был вашим сыном, вы бы тоже прилетели его спасать?
- Я бы просто не узнал об этом! – терпение Митяя было на исходе.
- Что и требовалось доказать. Возвращаемся к нашему главному вопросу: откуда вы узнали, что Умар Ибрагимов именно в это время будет осуществлять движение именно по этой улице?
- Да я не знал! – вскипел-таки Полозков. – Я просто знал, что опасность угрожает Дмитрию!
Особист глубоко, почти театрально вздохнул, демонстрируя, таким образом, своё высокопрофессиональное терпение. Снова сел напротив, пригубил чашку.
- Ну, давайте перефразируем, - начал он заход с другой стороны в те же ворота, - откуда вы узнали, что младшему сержанту Дмитрию Комарову угрожает опасность во время выполнения боевого задания?
- Да если я вам скажу, вы всё равно не поверите, - теперь, в свою очередь, вздохнул Митяй.
- А вы попробуйте.
- Тогда следующим, кто меня будет допрашивать, будет врач из психушки…
Сидевший перед ним военный контрразведчик изобразил на лице сочувственное внимание. «Записывает разговор или нет?», задался вдруг вопросом Полозков, но диктофона в поле видимости не было. Он устало посмотрел на капитана, в сущности, ещё пацана. Почему-то подумал о том, что в то время, когда они с Лёней бились на «стрелках» за общенародную собственность, он ходил в детский сад. И теперь надо было объяснить ему необъяснимое, очевидное, но невероятное.
- Важно вот что, - начал Митяй, - верите ли вы в Бога?
- Допускаю, - уклончиво, но с готовностью ответил особист.
Митяй сжал губы, словно пробовал на вкус слово «допускаю». Чего в нем больше: собственно, допуска, или вариативного отклонения соответствующего нынешнему толерантному отношению всех и вся ко всему на свете.
- А просто ответить нельзя: верю – не верю?
- Что это изменит? Вам Бог сообщил о том, что якобы вашему сыну угрожает опасность?
- Нет, человек.
- Ну, вот видите, мы уже с вами приближаемся к правильным ответам. – Искренне обрадовался особист. – Слушаю вас, Дмитрий Олегович.
- А ему, скорее всего, сообщил об этом сам Господь Бог. – Митяй выдал это с видом победителя: мол, что, съел?
Чекист не растерялся.
- Великолепно. Вы нам называете имя человека, а мы через него выходим на бога.
- Уффффф… - выдохнул Полозков. – В психушку меня не сдадите?
- Нет, обещаю. И без врачей вижу, что вы абсолютно адекватный человек. Кроме того, полагаю, вам не терпится поговорить с сыном. Он ждет вас. – Напомнил (нажал на нужные клавиши) особист.
- Вот что, Валерий Егорович, - Митяй акцентировал имя-отчество, - вы контора, конечно, серьезная. Но я повидал в своей жизни очень много, очень… Потому я вас просто, по-человечьи попрошу: не делайте плохо близким мне людям. Я не угрожаю. Угрозы – это для фраеров. Я сразу перехожу к действию…
- А говорите - не угрожаете, - прищурился Валерий Егорович.
- Ну… в общем… я по этому поводу всё сказал… Старик, о котором я вам расскажу, теперь близкий для меня человек. Он… У него, понимаете, способности. Ну, что-то типа экстрасенса. Хотя это слово к нему мало подходит. Ну… Как бы сказать-то… Он не от мира сего. В общем, это такой старик, его называют Мытарем. Никто не знает – кто он и где живет. Можно только догадываться, что в том же районе, где он обычно сидит. А сидит он целый день на одном и том же месте и напоминает людям их грехи, иногда дает нужные советы. Некоторых он останавливает сам.
- А внешность? Внешность? Где сидит? – переживал о своем особист. – Вы-то к нему за грехами отправились? Откуда вы про него узнали?
- Ах да… Ну… вот… - Митяй достал из внутреннего кармана ветровки сложенный вчетверо лист, развернул. – Вот, качество не очень, фотка сделана на телефон.
- Во-от, - снова потянул Валерий Егорович, протягивая руку за листом, но Полозков некоторое время не отдавал ему лист.
- Повторяю, - сказал он, - этот старик никакого отношения ни к каким бандподпольям не имеет. Готов поручиться.
- Ну-ну… - всматривался в фото чекист, и Дмитрий Олегович буквально почувствовал в этом бесцветном «ну-ну» свое уголовное прошлое. – А зачем перед ним песочные часы? Это ведь песочные часы?
- Не знаю. Но с песочными часами он не расстается, постоянно их переворачивает, как будто измеряет ими время. Может, это для этой, как её, медитации…
- Может, - согласился Валерий Егорович, но тут же сделал предположение в своем ключе, - а может, это и условный знак для кого-то… - Он аккуратно положил лист на экран сканера и запустил его. Тут же сбросил полученное изображение в ноутбук и отправил по электронной почте куда надо. – Адрес, где он сидит, подскажите.
Митяй огорченно опустил голову.
- Да не проблема. Но я вас предупредил.
* * *
Утро как будто кралось между сопок, по чуть-чуть разбавляя сумерки. Колокольцев открыл глаза, пытаясь понять, что его разбудило. Это была высокая гудящая нота, висевшая в воздухе вокруг. Она не была точной, чуть обертонила, но звучала со всех сторон.
Виталий поднялся на локоть, осмотрелся и понял: вокруг висел рой комаров. Они парили в воздухе, как неупавший в блюдо черный перец. Над чуть дымившим костром словно стоял какой-то невидимый купол, не позволявший кровососам обильно позавтракать. Колокольцев даже интуитивно почесался сразу в нескольких местах, будто его уже искусали, и брезгливо поморщился, представляя, как ему придется проходить сквозь перчёное комарами пространство. Что же удерживало их?
Он еще раз осмотрелся, и только сейчас увидел мытаря в той же позе, в которой оставил его, когда засыпал. Старик молился. Рядом стояли песочные часы. Мытарь принял эстафету, когда заря была еще очень далеко на востоке и никому её с тех пор не передавал.
Глядя на него, впечатленный журналист украдкой перекрестился и посмотрел в серое низкое небо. Рядом, буквально зарытый в бушлаты, тихо посапывал Ваня. Старик затих, словно задремал.
- Вы с вашими способностями могли бы перевернуть этот мир, - не выдержал Виталий.
- Нет у меня никаких способностей, - не оборачиваясь, ответил мытарь, - а мой мир… давно уже перевернут. – Он медленно поднялся, подошел к огню, вытянул руку, и навстречу его ладони из тлевших углей полыхнул огонь. – Две тысячи с лишним лет назад Христос перевернул этот мир, но с тех пор его старательно пытаются поставить с ног на голову. Почти получилось…
Виталий подсел ближе к огню и тоже протянул руки.
- Но ведь у вас такое получается…
Старик взглянул на журналиста усталым, полным безнадежности взглядом. Тот мгновенно почувствовал себя учеником класса коррекции.
- Все хотят чудес. Или фокусов. Это к Копперфильду.
- А вот еще есть в Индии Саи Баба. Он даже золото из воздуха достает, и деньги…
- Так? – Мытарь перевернул ладонь, и Колокольцев увидел на ней пачку долларов. – Или эти сейчас в моде? – Доллары обратились в евро.
Журналист судорожно сглотнул.
- Они настоящие?
- В смысле бумаги и водяных знаков – да. В смысле – смысла, нет.
- Не понял.
- Они, - мытарь кивнул на темную часть неба, – оттуда. На, - старик бросил пачку Виталию. - Если тебе это надо, можешь взять.
- А вы бы как поступили? – Колокольцев рассматривал купюры.
- Я до сего момента несколько лет денег в руках вообще не держал.
- Но откуда они у вас?
- Я же мытарь, - улыбнулся старик, - это чьи-то долги. Но я бы бросил их туда. Теплее будет. Как и положено в аду…
И Виталий вдруг (для самого себя) швырнул деньги на угли. Огонь послушно лизнул их и охватил всю пачку.
- Вы думаете деньги – это зло?
- Деньги – это бумага. Иногда даже красивая. Теперь вот еще электронные деньги есть.
- Все богатые, по-вашему, воплощение зла?
- Нет. Смотря во что - они обращают свое богатство. Иногда они не злые, а слепые. Блеск злата слепит. Обилие средств дает им иллюзию свободы. Но оставляет главную зависимость – от денег. Все ж просто.
- Один мой товарищ, который верит во всякие мировые заговоры, считает, что они специально создают хаос…
- Правильно говорит.
- Но зачем им хаос? Лучше ведь какое-нибудь тоталитарное общество, государство, в котором все ходят строем и пашут на тех, кто ими управляет.
- В хаосе, как в мутной воде, проще ловить свой интерес. В хаосе трудно объединить волю народа для чего-либо созидательного. Хаос - от лукавого, гармония и иерархия – от Бога. Это же так просто! А вы в своих газетенках всё про свободу пишите. – Старик подбросил еще несколько сучьев в костер. – Ищете свободы, а по сути – закабаляете себя и других.
- Я вообще-то не по этому профилю, - заметно обиделся Виталий, - я специалист по аномальным явлениям.
- Специалист… - ухмыльнулся мытарь.
Колокольцев не обиделся. Он поднялся и осмотрелся.
Низкое небо цеплялось за сопки. Трава – не зеленая даже – а серебристо-серая… Вязкая даль, в которой взгляд становится медленным, неторопливым. И…мёртвые дома…
- Как вы сюда попали в первый раз?
- Как?
Мытарь помнил.
Он стоял на краю высотки. На самом краю. Внизу жил, шевелился, суетился и одновременно вяз в пробках, и пыхтел своими трубами город. А впереди было никелированное небо. Рядом, на самом краю плоской крыши стояли песочные часы. С последней песчинкой, не испытывая абсолютно никаких чувств ни к себе, ни к этому падшему миру, мытарь шагнул в пустоту…
Но под ногой оказалась твердь. А впереди – то же серое усталое небо.
Он шагнул второй раз. Третий…
Осмотрелся и понял, что идет по склону сопки вниз. Оглянулся и увидел, что в трех шагах от него стоят песочные часы.
- Вы хотели умереть? – тихо спросил Колокольцев, который видел всю эту сцену глазами старика.
- Да, это самый легкий путь. В том числе – сюда.
- А сегодня?
- И сегодня. Что тут удивительного? Шагаешь навстречу пуле, попадаешь сюда.
- А я?
- И ты…
- Уффф… - Виталий сел на землю, обняв руками голову.
- Бог меня помиловал. Отвел от самого страшного греха, зато потом я стал видеть грехи других. А это – больно.
- И вы стали мытарем?
- Когда душа человека во время смерти расстается с телом, она оказывается в воздушном пространстве. И, поднимаясь, проходит мытарства. Слышал об этом?
- Отдаленно.
- Попробую попроще… На пути души стоят пограничные заставы бесов, каждая застава – по своему профилю, по своему греху. И этих бесов тоже называют мытарями.
- Но ведь есть еще евангельский мытарь, ну… молитва у него…
- Господи, милостив буди мне, грешному, паче всех грешных… - процитировал старик.
- Как-то так… А другие сюда попадают… таким же образом?
- По разному… Вот Леший, к примеру, идёт…
- Леший? Настоящий? – это проснулся Ваня.
- Ну а какие еще бывают лешие? – мытарь внимательно смотрел на дорогу.
- Ух ты. А чай с бутербродами у нас будет? – бодрился Ваня.
- На травах тебя устроит? – с улыбкой спросил мытарь.
- На лечебных? Леший что ли принесёт?
- Принесёт.
На дороге, петляющей между сопок, действительно появился путник. Издалека в нем угадывался седой длинноволосый мужчина, одетый в долгополую какую-то плащ-палатку, с неуместной для его вида спортивной сумкой через плечо.
- Я хотел спросить… - несмело начал, глядя на него Виталий.
- Что? – Мытарь рассматривал консервные банки.
- Вы только мне вот так?.. Ну… как я увидел… всё рассказали?..
- Только тебе.
- Почему?
- Ты же у нас специалист… - мытарь с доброй улыбкой выдержал паузу, - по аномальным явлениям.
* * *
Когда генералу Черноусову принесли распечатку файла, он откровенно ругнулся. Впился глазами в изображение. Дежурный офицер на всякий случай вытянулся в струну. До сих пор он никогда за генералом никаких проявлений чувств не замечал. А тут - и матюгнулся, и брови подпрыгнули, и взглядом в фотографию рассверлил.
- Откуда? – наконец он поднял глаза на офицера.
- Из Махачакалы.
- На фото – это факт - не Махачкала, - скривил губы Черноусов. – Русский город.
- Так точно. Уже выяснили.
- Ты хоть знаешь, кто на фото?
- Никак нет! Но Еремин сказал нести вам.
- Правильно, потому что только я и Еремин знаем, кто это.
- А кто это? – не удержался от неуместного на данной службе любопытства дежурный.
- Кто? – Генерал снова вскинул брежневские мохнатые брови, которые у него были черными, вместо поседевших фамильных усов. – Кто? Агния Барто!
Офицер смутился, опустил глаза, понял, что ляпнул не к месту. Но генерал смилостивился. Будто не заметил оплошности подчиненного.
- Это тот, кого все предали. Человек, который стоит целой роты хорошо обученных спецназовцев. Целой роты, понимаешь?
- Так точно, - послушно буркнул офицер.
- Ни хрена ты не понимаешь, - махнул на него рукой генерал. – Таких теперь не делают. Ни родители, ни семья, ни школа, ни военные училища, ни академии. Это – штучный товар.
- Что, он с ротой справится? – снова позволил себе лишнее офицер, допуская возможность беседы со своим шефом.
- Дурак ты, Шведов! Прости, но ты дурак.
- Да просто… по нему не скажешь, - заметно обиделся дежурный.
- В этом-то вся прелесть, что по нему не скажешь.
- И что он теперь?
- Ничего… - генерал посмурнел, поднялся, подошел к заветному шкафчику, где стояли бутылки с коньяком, выставил на стол два бокала, блюдце с нарезанным лимоном, плеснул себе и офицеру. – Бери.
- Я на дежурстве! – буквально испугался Шведов.
- Бери! Я приказываю. Давай, - Черноусов поднял бокал и залпом осушил его.
Шведов тоже выпил залпом.
- Лимон бери, жуй, чтоб морда довольной не была.
Офицер послушно закусил лимоном. Генерал тут же налил по второй, а затем и по третьей – традиционно «за тех, кого с нами нет». А там уж Черноусов разлил остатки из бутылки и предложил крайний тост:
- Ну, за то, чтоб за нас с тобой третий тост не пили.
Какое-то время после выпитого он молчал, смотрел на фотографию.
- А за него, - он кивнул на старика на фото, - третий пили. Да не по разу. А он всё живой возвращался. Точно его Господь Бог берег. А потом его предали…
- Кто? – захмелевший офицер в вопросах уже не стеснялся.
- Все! – Генерал опять вскинул свои густые брови. – И ты, в том числе! Да сядь ты! Стоишь над душой.
Шведов опустился на стул.
- Пошли туда, - позвал в гостевую зону генерал.
Там стояли мягкие кресла, журнальный столик, уже готовые закуски. И – новая бутылка.
- Пошли-пошли, я отвечаю, - подбодрил он снова заробевшего Шведова. – Вызовем нового дежурного. Не повезло тебе. Даже не знаю, добрую или плохую весть ты принёс.
- А там, на фотографии, на столике перед ним…
- Песочные часы.
- Зачем?
- Лучше бы тебе не знать.
- Значит, лучше не знать, - согласился офицер.
- Да нет, тайны государевой тут нет. Жуть есть. Страшная жуть. Песочные часы стояли на груди его убитого сына. Еще, что называется, тикали. Он опоздал на какую-то минуту. – Черноусов потемнел от внутренней злобы и беспомощности. – На одну! Всю семью вырезали.
- Нашли? – теперь Шведов выпил, не спрашивая, а вопрос задал вместо закусуки.
- Кого?
- Ну… тех… кто семью…
- Если бы…
- А он?
- Что – он? Крышу у него вместе с погонами сорвало. На крыше мы его и нашли. Спрыгнуть, наверное, хотел… Без парашюта. В психушку попал. Мы его, как могли, прикрывали. Думали, всё равно за ним придут. А он всё часы эти песочные перед носом у себя крутил и молчал. Всё! Нет вояки! Поэтому я в стальных людей не верю. Не верю, понял? – Черноусов посмотрел на подчиненного так, словно тот действительно мог ему не поверить. – Голливуд сраный… Ты сам-то хоть порох нюхал?
- Вы же к себе тыловых не берете, - обиделся офицер.
- Ах, да. Извини… Давай, ещё по одной. До полной загрузки гуляем.
- А что потом? – спросил Шведов.
- Потом? Похмелье потом…
- Да нет, с ним что?
- А… потом он исчез.
- Совсем?
- Ну да. Ночью смылся из дурдома вчистую. И несколько лет его не было ни слышно, ни видно. А тут ты мне фото приносишь. Знаешь, если бы он был, то сейчас он нами обоими бы командовал.
- Круто, - с недоверием посмотрел на распечатку фото дежурный.
- Кто источник фотографии?
Шведов тут же раскрыл папку, с которой не расставался, как с оружием и достал оттуда второй лист.
- Вот ориентировка. Банальный бандюга. Показал, что приехал к сыну, но родства подтвердить не может, мол, ему об этом Мытарь сказал.
- Какой Мытарь?
- Этот. Его все Мытарем там зовут.
- Значит, не врёт твой бандюган. Миша никогда слов на ветер не бросал. Раз сказал, значит, знает. – Генерал впервые назвал друга по имени.
- И где он воевал?
- Проще спросить, где он не воевал. На островах Сан-Томе и Принсипи и то умудрился пострелять. А в Югославию мы с ним через Болгарию ездили. Турысты! – Черноусов попытался подражать актеру Папанову в фильме «Бриллиантовая рука». Получилось так, что Шведов даже улыбнулся.
- Георгий Сергеевич, - дежурный позволил себе обратиться к шефу по имени-отчеству, - а Югославии в вашем послужном списке нет.
- Откуда ей там взяться? Мы ж не официально. Я ж говорю – турысты!
- Мы уже все проверили. Дом нашли, где он жил. Но там его нет. Уже нет. Наблюдение выставили. Но там еще милиция, тьфу, теперь уже полиция под ногами снует. А его нет.
Генерал посуровел.
- Найдите! И чтоб волос с его головы не упал! В теплый плед завернуть и - сюда, - он ткнул на кресло, в котором сидел Шведов, - сюда доставить.
- Есть! – дежурный вскочил и снова вытянулся. – Разрешите идти?
- Подожди… Ещё по одной… - Черноусов налил, поднес бокал ко рту, потом вдруг словно опомнился: - А с полицией… разрешаю поступать, как с полицией. В военное время! Гитлер капут! – И браво выпил.
* * *
Следователь по особо важным делам Андрей Ребров очень жалел, что по молодости своей не застал бурные девяностые. Когда он в юности смотрел фильм «Бригада», то так и не смог определиться, на чьей он стороне. Похоже, правильной стороны там не было. Помог определиться батя – потомственный мент, сын репрессированного энкавадешника, у которого в спальне висел портрет Сталина в белом кителе.
- Этих, - кивнул он на экран, - всех когда-нибудь перестреляют, а всех, кто им помогал, посадят. Добрых всё равно больше, даже если они дураки, даже если их обманули. Приватизация незаконна.
- Как незаконна? Все делалось по действующим тогда законам, - попытался возразить сын, обучавшийся тогда на первом курсе юридического.
- Значит, - навис над ним отец, - и Гитлер правильно евреев в печах жег, и Ленин всех правильно расстреливал. По закону! У них же тогда такие законы действовали. Сечешь, умник?
У Реброва-младшего, как говорят, компьютер от такого простого объяснения завис.
- Тогда, какие законы правильные? – студент осторожно задал вопрос подполковнику МВД, потому как тот за особую тупость мог по старинке и подзатыльник навесить.
- Божьи, сынок, Божьи! Сечешь? Все остальные выдумки таких, как ты, казуистов. Они делаются для кого-то и под кого-то. А Божьи заповеди – это навсегда. Потому я тебе говорю, - он снова с ненавистью посмотрел на экран, - этих, если не люди перестреляют, Бог в огне переплавит.
- Бать, а ты честный мент? – посмел задать еще один вопрос Андрей.
- По вашим новым законам – нет. А по Его, - он ткнул указательным пальцем в потолок с такой силой, что у соседей должна была подпрыгнуть мебель, - Он и судить будет.
- Пап, а чё тогда у тебя Сталин висит? Он же твоего деда, моего прадеда, расстрелял. Дед, если б не война, так и не поднялся. На службу в органы точно бы не взяли.
- Мы уж с тобой вроде сто раз говорили, - вдруг устало вздохнул Ребров-старший. – Это называется парадокс. Сталин преступность почти победил. Во всяком случае, все урки ныкались, не то что теперь – хозяева жизни и в парламентах заседают. Да ты подумай, русский язык он не обманывает. Тогда был РАЙком, - он выделил слово «рай», - РАЙисполком, а теперь – куда ни плюнь – АДминистрация. Тьфу! При Сталине держава была. От слова – держать. И все эти миллионы репрессированных – это еврейский счетчик. Они каждый год подкручивают, чтоб таким, как ты мозги промывать. Ты отчеты возьми. Отчеты энкавэдэ.
- Так они скрывали настоящие цифры? – аргументировал либеральными знаниями сын.
- А на хрена?! – взорвался подполковник.
- В смысле?
- В прямом! На хрена им скрывать?! Ты логику включи! Прямую логику! И она тебе подскажет, что им выгоднее было наоборот увеличивать! Понимаешь? Для отчетов. Что они работают. Точно также - как сейчас. Я вот в отчетах погряз. Мне некогда с преступностью бороться, я бумагу мараю! Неужели ты этой простой правды не сечешь, не чуешь?
- Чую, - вдруг осознал эту прямую логику Андрей. – Но, - он схватился за последнюю соломинку. – А прадед? А дед?
Ребров-старший сел. И взял сына за руку, как в детстве, когда хотел по-доброму убедить его в своей жесткой, но необходимой для честной жизни правоте.
- Батя мне, перед тем, как его свои же забрали сказал: сынок, идет большая борьба, борьба за страну. Щепки летят. Но если из страны уберут всю грязь, она будет великой. На мне много крови, - так и сказал, - много крови, а это значит, что и моя потребуется. Но Сталин всё правильно делает. – Ребров-старший заглянул сыну глубоко в глаза: - Сечёшь?
- Не очень, бать. Разве можно на крови построить счастливое будущее?
- Нет, - спокойно ответил отец, - но можно построить великую страну. А Россия может быть только великой, или вообще не быть. Размеры по-другому не позволяют. Кроме того, ты вспомни, как ленинская гвардия вырезала всю русскую элиту. Справедливо?
- Нет.
- То-то. Но ведь было за что!
- Как так?
- Да просто. Они предали Бога, царя. Бог от них отвернулся. Сечёшь? Не могло быть у них победы в Гражданской войне. И в девяносто первом нас элита слила. Партийная. Но самое обидное, что, набивая по карманам общенародную собственность, она в напарники выбрала банальных уголовников. Нет, не воров в законе, а фраеров, фарцовщиков, валютчиков... Потому даже законы уголовного мира в стране перестали работать. А ты мне про законы говоришь.
- Но Сталин… он же… пятьдесят миллионов уничтожил.
- Да ты простую арифметику на помощь себе возьми. Посчитай. С отчетами ведомства Берии, судебной статистикой сравни. И подумай, если добавить к этим миллионам тех, что в войну головы свои сложили за проклятый сталинский режим, то кто в стране жить остался? А? По-твоему тупое наше быдло, как теперь говорят, шло под пулеметами защищать ненавистный режим? Заградотряды их гнали? Бред! Так войны не выигрывают. И откуда потом уже в пятидесятых годах в СССР было двести миллионов полноценных граждан? Не нынешнего менеджерского мусора, а настоящих созидателей! Тех, кто Гагарина в космос отправил! Включи логику! Все ж просто, сынок, сначала мы боролись с коммунизмом, и потеряли Советский Союз, теперь вот боремся со Сталиным, сечёшь, что потеряем?..
- Россию… - недолго думая, ответил Андрей.
- Точно.
- И что делать?
- С этим вопросом к Чернышевскому и Ленину. Я не стратег. Живи честно, не взирая ни на что. Пусть вокруг хапают, пусть все вокруг друг друга предают, пусть лижут жирные начальственные зады – ты этого не делай. Будешь жить плохо, бедно, жена, может, от тебя уйдет… - Подполковник задумался, как бы еще сгустить краски.
- А зачем тогда? – вставил сын.
- Чтобы умереть спокойно.
- Тогда, получается, преступность победить невозможно… - Андрей тоскливо посмотрел на стопку своих вузовских учебников.
- Да. Пока преступники пишут нам законы, невозможно. Но это не значит, что грязь в доме убирать не надо. Если не убирать – с головой накроет. Так что – делай, что должен, и будь, что будет. Глядишь, постепенно, мало по малу, страна снова вернется к законам божеским.
- Так, может, вместо Сталина, иконы повесить? В спальне-то…
Ребров-старший снисходительно ухмыльнулся:
- Иконы – там, где положено, в красном углу. И, хотя Бог всё видит, мне стыдно образа в спальне держать, а Сталину всё равно, что я в спальне делаю. Да и в гостиной кому попало глаза вождь не мозолит. А то объясняй каждому либерально-воспитанному дебилу, почему в семье репрессированных портрет тирана на стене.
Потрет Сталина так и остался висеть в спальне. И сейчас следователь Ребров, вспоминая отцовские напутствия, видел почему-то не глаза отца, а глаза вождя народов, что смотрели в серое, давно не мытое окно, где агонизировали остатки его - сталинской державы. Вождь смотрел на это спокойно, словно знал, что правда всё равно за ним. Чуть вскинутой бровью он словно иронизировал над теми, кто поливал его грязью, разворовывая созданные народом богатства. Все они очень походили на шакалов из старого советского мультфильма «Маугли». Над этой их мелковатостью и в прямом и в переносном ухмылялся в свои пышные усы вождь.
Ребров с силой зажмурил глаза. Тень отца и тень Сталина отступили. А вот фотография странного старика, о котором не удалось узнать ничего, кроме его каких-то там способностей, лежала по-прежнему на столе. А за руку он держал Ваню Крылова, отца которого вместе с водителем расстреляли в центре города. Прямо как в девяностые, по которым необъяснимо для себя тосковал Ребров-младший, как Ребров-старший тосковал по сталинскому порядку.
Откуда взялся этот старик? И почему они с мальчиком исчезли в никуда? Он что, владеет каким-то обманом зрения? А два опытных бандита, которых пришлось отпустить, потому что разрешение на оружие от частного охранного предприятия у них есть, и… потому что, как выяснилось, ни в какого старика они не стреляли, потому что никакого старика и не было. Ребров сам несколько раз вставал на то место, откуда они, по словам оперов, исчезли. Разумеется, ничего не происходило, даже чувства никакого тревожного не возникало. Только – чувство досады. Вспомнилось отцовское «включи логику», но именно в этом случае она была беспомощна и никчемна. И от беспомощности такой Андрей Ребров снова зажмурился и слегка застонал. Вот, хотел себе дело посложнее, получил… И ничего он не мог, более чем выставить наружку на то самое место у дома Крыловых и тупо ждать. Ждать и догонять – что на Руси имеет более унылый смысл?
А по Мытарю этому – пустота! Человек из ниоткуда. И в тоже время весь район этого старика знает. Да, похоже, и за пределами города знают. Так… Что еще? Парень у них за спинами. Уже выяснено. Колокольцев Виталий Васильевич. Журналист. Что он там делал? И… тоже исчез. Логика отдыхает… Камеры дома Крыловых так и показывают – шаг и нету! И два десятка версий по основной деятельности Андрея Ивановича Крылова.
Запиликал песней про оперов мобильный телефон. Ребров глянул на дисплей, потом ответил:
- Ну?
Выслушал чей-то доклад.
- Сидите там и никуда не дергайтесь. Плевать, что двенадцать часов. Сутками сидеть там будем. За домом наблюдайте. И – не светитесь. Что? Какие вояки? Какая, на хрен, военная разведка? Откуда им взяться? Может, к бандюкам подкрепление такое?.. Да какие фэйсы!? Чекистам там что надо? Они бы официально нас с дела сбросили… Кино про шпионов насмотрелись… Бандюки – там? Ага… Сколько? К бабуле кто съездил по второму разу? Так. Вы это, выводите ее из шокового состояния. И глаз не спускайте. Не ровен час и по её душу придут. Лавочкину скажи, что он мне за бабулю лично отвечает. Короче, фиксируйте всё, каждый шаг, каждый выдох, тут всё существенно. Всё, давайте, смену пришлю, если надо, сам приеду.
Отключив телефон, Ребров подошел к старому зеркалу, что висело на стене в кабинете. Настолько старому, что изображение в нем расходилось ломаными лучами-трещинами, как паутиной, а отражение старило человека, посмевшего заглянуть в этот серебряный омут. Поди ещё подручные Берии в него смотрелись, подумал следователь. И глядя на собственное отражение, он с грустью отметил, что в свои тридцать с небольшим он выглядит куда как старше, и ничего уже от этой жизни не хочет, кроме покоя. Как отцу удавалось выдерживать такие нагрузки и бороться до последнего? Да еще и выпивать не по маленькой.
Вспомнилось, как отец приходил домой крепко поддатый, и мама всегда спрашивала:
- Ты там с преступностью борешься или пьешь?
- Борюсь, - бодро отвечал отец, - но ты же знаешь: есть упоение в бою! – Под словом «упоение» он понимал совсем другое.
- Эх, батя-батя, - сказал своему отражению в зеркале Ребров-младший, точно отец мог ответить с той стороны зеркала, - вот бы тебя сюда с твоей железной сталинской логикой. Мытарь, понимаешь ли. Учетчик грехов! Который умеет исчезать посередь белого дня на глазах у изумленных оперов. Это тебе не Мессинг. Интересно, а мне какие грехи этот Мытарь предъявит?
* * *
Два Дмитрия сидели у дверей палаты, в которой приходил в себя после операции Лёня. Дмитрий Олегович сосредоточенно смотрел в замытый до матового тумана больничный пол, а Дмитрий Дмитриевич - куда-то в стену, точно мог видеть сквозь неё. По сути - и видел: он рассказывал предполагаемому отцу детдомовское недалекое прошлое, а тот смотрел в свою совесть, что лежала где-то на том самом матовом плиточном полу. Руки он сцепил замком на коленях, сцепил с такой силой, что они покраснели, и замкнутая в них энергия ненависти к самому себе возвращалась и била в голову, отчего Полозков иногда жмурился и скрипел зубами. А младший сержант Комаров рассказывал просто: не жал на слезу, но и без прикрас, небогатым на прилагательные и причастия языком, что впитал в детдомовском детстве.
- А квартира у меня есть. Мне еще в училище дали. Сиротам положено. Чуть не пропил её. – Солдат улыбнулся, словно похвастался достижением. - Хорошо, что в армию надо было идти. Тут меня поправили. Я ж в тир ДОСААФ ходил. Стреляю неплохо. Кэмээс…
- Квартира?.. Однушка какая-нибудь?
- А мне больше зачем? Восемнадцать квадратов, как положено.
- А девушка? – спросил, словно спохватился Полозков.
- Была, - младший сержант обреченно вздохнул, - но не дождалась. Хорошо, что не поженились.
- Красивая?
- А теперь какая разница?
- Ну да…
- Лучше ты мне расскажи, с чего ты взял, что я твой сын?
- Я ж уже сказал. Старик один, он типа пророк какой-то, Мытарем его все зовут, он мне и сказал.
- Старик?.. Мне тут снился один. Седой такой, стриженый коротко, ежик седой. Лицо… как танком проехали, а глаза добрые… Я его спросил, кто он, а он ответил – Мытарь.
- Он, - выдохнул Дмитрий Олегович. – И кроссовки у него «адидас», - добавил, словно кроссовками можно было дополнить образ.
- Про кроссовки не знаю, я лицо видел. Он мне сказал во сне, что отец ко мне приедет. И, чтобы я ему… тебе… поверил. Я думал так… сон…
- Этот? – опять опомнился Полозков, достал из кармана распечатку фотографии.
- Этот, - кивнул, чуть глянув, младший сержант.
- Мы должны вместе к нему поехать, - уверенно сказал Полозков.
- Когда? Мне еще минимум два месяца служить.
- Два месяца, - задумчиво повторил Митяй.
- Он мне еще сказал, ну там, во сне, - вдруг вспомнил солдат, - ну… ерунду какую-то. Типа, я вам помог, и вы мне поможете.
- И что? – насторожился Митяй.
- Да ерунда какая-то, надо, чтобы мы вместе шагнули с одного пригорка. Там, у нашей части. Зачем?
- Он что – показал этот пригорок?
- Показал. Так и сказал, шагните вот в ту сторону. А там высоковато. Покалечиться можно.
- Раз Мытарь сказал, значит, так нужно делать.
- Ты серьезно?
- А ты не заметил, как всё серьёзно? Серьёзнее не бывает. Меня и так ваш чекист по полной выпотрошил. Думаю, как бы я беды какой не сделал. Этот старик, - Полозков на секунду задумался, - он в мою жизнь хоть какой-то смысл вернул.
- Что, до этого смысла не было? – улыбнулся младший сержант.
- Я-то думал, что есть. Бесконечная погоня за баблом. Деньги, деньги, деньги, а потом их тратить, тратить, тратить. Да знаешь – с размахом, чтоб шорох по всему свету стоял. Но иной раз проснешься утром, особенно, когда еще спят все, часов в пять утра, выглянешь в окно и подумаешь: а на хрена это всё? Ведь всё кончится. Вот… Лена умерла. Мама твоя… Оля… Друзей целый взвод потерял. Кого пуля или нож не взяли, тот либо от пьянки угорел, либо в погоне этой вечной сердце загнал. А зачем? Ради чего? Сначала тебе кажется, что ты независим, а потом… а потом понимаешь, что зависишь от денег, от счетов в банке, от тех, кто может повлиять на их пополнение. И то, что ты в кабаке тыкаешь официанту или летаешь каждый месяц к теплому морю еще больше делает тебя зависимым. Ты уже боишься остаться без всего этого. И… одиночество. У меня, - он повернул голову к дверям палаты, где лежал Лёня, - кроме этого придурка никого и нету. Теперь вот тебя Бог послал. Ты меня в отцы возьмешь? – спросил вдруг Дмитрий Олегович и, похоже, сам испугался возможно ответа, потому усилил: - Можно, если хочешь, экспертизу эту, как её, дэ-эн-ка сделать?
Младший сержант Комаров снова улыбнулся. Подмигнул растерянному здоровому мужику.
- Да я вам с этим придурком, - тоже кивнул на дверь палаты, - вроде как жизнью обязан. Какая ещё тут экспертиза.
Полозков облегченно вздохнул. Сдавил лоб руками.
- Спасибо, Дим. Я, может, хоть что-то искупить успею. И для Лены тоже. Она вот, - он достал портмоне, - посмотри, красивая была… - И тут же осёкся.
- Красивая. – Согласился Дмитрий. - А маму помнишь?
- Помню. Она тоже красивая была. Очень. Но мне тогда… - Он подбирал слова, кусал губы, но потом вдруг его прорвало: - Да что уж, исповедуюсь тебе почти, что там скрывать! Мне тогда казалось, что у меня таких сотни будут.
- И что? Были?
- Были… А настоящая может быть только одна… Одна на всю жизнь. Главное – не пропустить, не проворонить, на легкую добычу не кинуться… В общем, даже не знаю, как сказать… Это чувствовать надо. Прости…
Тишина смешалась с больничными запахами, впала в кому. Время больных людей течет медленнее, притормаживает, видимо, для того, чтобы они всё же задумались – зачем они живут. И Полозков, прозванный друзьями Митяем, почувствовал это, более того, сам почувствовал себя больным, но лекарств от его хвори в этой больнице не было. Да и врачей.
- Я маму не помню. Даже фотографии не осталось. – Разорвал удавку тяжелого безмолвия Дмитрий-младший. – А у Лёни есть семья?
- Есть. Вот придется перед его Светланой отчитываться. Она последнее время всё радовалась, что девяностые кончились, мол – как войну пережили. А тут Лёнчик пулю поймал. Да ещё на Кавказе. Кино. Позвонить вот ей надо, уже, наверное, все морги и… все малины наши обзвонила.
- Так позвони.
- Да чё-то собраться никак не могу. Никак у меня в голове всё на места встать не может.
- Хочешь, я позвоню?
- И че скажешь? Докладывает младший сержант Комаров? – ухмыльнулся Митяй.
- Н-ну… Скажу, что звонит сын Дмитрия Олеговича Полозкова, которого Леонид Андреевич спас от пули…
Митяй вздрогнул. Посмотрел сыну в простые и добрые глаза, и отвернулся. Он не помнил, когда последний раз плакал. Даже на похоронах Елены, кажется, слезы не уронил, пил три дня до беспамятства, а вот до слёз напиться не мог. А тут слёзы покатились, словно сорвало где-то внутри кран. Ещё чуть – и вообще бы зарыдал. Но смог собрать всю волю в кулак, сдержался. Сжатые зубы чуть не проткнули корнями челюсти насквозь. Но ещё долго не мог снова поднять глаза, чтобы посмотреть на человека, который только что назвал его отцом. И словно сквозь туман слышал:
- Скажу, что всё нормально. Что он легко ранен. Что мы тут его бережём и стережём. Фруктов вот принесли. Что привезём его домой. Доктор сказал, дня через три можно будет…
* * *
- Ты же у нас журналист, - повторил старик, глядя на приближающегося Лешего, - у тебя память хорошая. А случайного ничего не бывает. Раз ты здесь, значит – так надо. Сорокоуст за меня закажи, а то некому будет.
- Чего? – не понял Колокольцев.
- Чтоб молились за меня. Да и сам свечку поставь. Душа-то она после смерти всего два дня по миру гуляет, а потом подниматься надо да через мытарства. А на сороковой день определят: кому – куда. Чтоб я не плутал, как, вон, Леший.
- А я кушать хочу, деда Миша, - заявил Ваня.
- Кашу сейчас погреем, - улыбнулся ему мытарь, - протянул руку к замершему костру, из углей навстречу ладони вырвалось пламя.
Колокольцев только покачал головой. Вот, мол, а говоришь, что чудес не совершаешь.
- Я хочу хлеба…
- Хлеба? А вот сейчас у Лешего спросим.
Леший оказался человеком без возраста. Не совсем, конечно, но возраст его визуально мог определяться в широком диапазоне от сорока пяти до семидесяти. Серые глаза тонули в обрамлявшей лицо седине и глубоких, но не старивших его морщинах.
- Здравствуйте, люди добрые, - поприветствовал он с полупоклоном, как в русских сказках. – А гостей-то сколько!.. – сказал он через плечо мытаря, с которым в этот момент обнимался.
- Да, вот угостить особо нечем. Хлеба бы… Ванюше…
- Хлеба? Так у меня всегда с собой есть, ты же знаешь, - Леший распахнул свою спортивную сумку и достал оттуда полбруска серого хлеба в полиэтиленовом пакете. Затем оттуда же явилось сало, пачка сливочного масла, банка «сайры в масле», вареные яйца и потертый китайский термос.
Складным ножом Леший быстро нарезал хлеб и два куска протянул Ване и Колокольцеву. Мальчик тут же начал жевать.
- Спасибо, - поблагодарил он с полным ртом, - вкусный.
Откусил и Колокольцев и поменялся в лице.
- Я помню этот вкус! Сколько лет!.. Это же… по шестнадцать копеек… С советских времен помню.
- Другого нет, - притворно повинился Леший.
- Где вы такой взяли?
- В магазине. Лет тридцать назад.
Колокольцев перестал жевать. Посмотрел на свой кусок, понюхал.
- Но ведь он свежий?
- А какой должен быть? У меня каждый день свежий…
Мытарь посмотрел на Лешего с некоторым осуждением.
- Чего парню голову морочишь?
- А что? – вскинулся Леший. – Они не знают, где они?
- На границе ада, - тихо, как по секрету, сообщил Ваня.
- Отличник, наверное, - подмигнул Ване Леший, протягивая ему теперь уже бутерброд с маслом, но Ваня его не взял.
Он подкусил нижнюю губу, на глазах появились слезы.
- Я – не отличник. Мы с папой в престижную гимназию ехали… Папу и Сашу, водителя, убили, и меня – хотели…
Леший так и остался с протянутой рукой. Мытарь выразительно на него посмотрел.
- Ты будто не знал, что все здесь не просто так.
- Думал, гости… - вздохнул Леший. – Вань, милый, ты прости меня, старого дурака, не кручинься, утро вечера мудренее.
- Утро уже наступило, - напомнил Ваня.
- Вот и хорошо. Кушай. Это настоящее. Без добавок и консервантов… - Он снова подал мальчику бутерброд. – Копи силы…
- А вы, - вдруг очнулся Виталий, - вы как сюда попали?
Леший устроился поудобнее на кочке и ответил:
- Да просто. Пошел в лес. И – попал.
- Тридцать лет назад, - добавил Мытарь, - он тут местный.
- Что? Достаточно было пойти в лес? – усомнился журналист.
- Ну… я в лес-то ушел. За грибами. Заплутал. Пять дней шел. Провиант кончился. А выхода никакого. Идти больше не моглось… Лёг на матушку сырую землю, умирать решил. Лежу, умираю. Уснул. А проснулся здесь.
- И всё? – спросил Ваня. – А я думал, дальше, как в сказке.
- Куда уж больше, итак – как в сказке.
- И ни разу не пытались вернуться? – уточнил Колокольцев.
- А зачем? Сумку открыл, а там - всё, что из дома взял, всё свежее, будто час назад из дома вышел. Следующим утром открыл – снова всё на месте. А там, - Леший посмотрел куда-то за сопки, - меня и не ждет никто. И тогда не ждал. А тут людей интересных встречаю.
- Так ведь, - Колокольцев с сомнением огляделся по сторонам, - тридцать лет назад, здесь, похоже, еще военная база была?..
- Была, - невозмутимо согласился Леший, - но времени здесь и сейчас нет. Как бы тебе, материалисту-фейербашисту объяснить попроще.
- Чего тут объяснять, - вмешался мытарь, вынимая из костра палочкой банки с кашей, - другой мир рядом. Ближе вытянутой руки. Здесь – граница. Там – времени нет. Мы время измеряем, стареем и прочее. А здесь – время остановилось. Понял чего-нибудь?
- Да, - кивнул Виталий.
- Сказка! – объявил Ваня. – Тридесятое царство, тридевятое государство.
- Эт точно, - улыбнулся ему мытарь, - Россию до тридесятого государства опустили. Одна надежда, что иваны-дурачки так и не поймут всех заморских прелестей и будут дальше щи лаптями хлебать.
- Щи – лаптями? – задумался Ваня.
- И врагов шапками закидывать, - грустно продолжил Колокольцев. – Но вот вы, Михаил Иванович, вы ведь, я в объективке читал – суперсолдат какой-то.
Мытарь удрученно вздохнул в ответ. Посмотрел на серое небо, на Ваню. И – достал из кармана песочные часы. Поставил рядом…
- Да какой я суперсолдат. Так. Просто у меня шестое чувство было сильно развито. Я всегда точно знал, когда подниматься в атаку, когда уйти из здания, перед тем как снаряд в него попадет, откуда танк вывернет, где артиллерия маскируется, ну... и где растяжки стоят. Парни меня и берегли, потому что я вовремя подсказывал. Вот и всё моё геройство.
- А я думал, дедушка, что ты пятерых завалить можешь. Бац! Бац! Тресь! – Ваня показал руками что-то похожее на удары из восточных единоборств.
- Да ну, что ты?! Бац! Бац! Тресь! – улыбнулся мытарь. – Кое что, конечно, когда-то мог. Но годы у всех берут своё. Главное, что я умел, знал, когда мне кто-то хотел сделать «бац-бац-тресь». И… опередить.
- Шестое чувство, - повторил Виталий, глядя в огонь. – А тот случай? – Он перевел взгляд на песочные часы…
Мытарь после этого вопроса весь сжался, ссутулился, и тоже погрузился в течение песка…
- Знаешь, - через какое-то время заговорил он, - я всю жизнь говорил жене, готовил её: вот, если меня убьют, ты будь готова, это работа такая… Вот, когда меня не будет, ты сделай то-то и то-то… А она мне палец к губам прикладывала. Говорила: моя любовь и любовь Божия тебя везде сохранит. Я уезжал в командировки, а она каждый день, даже если сильно загружена была, хоть ненадолго в храм заходила… Еще с советских времен.
- Жена советского офицера? – недоверчиво покосился Колокольцев.
- Ну… У нас не осуждал никто. Во всяких частях свои предрассудки. Спецназовцы не употребляют слово «последний», говорят – «крайний», у летчиков – своё, у моряков – своё… Ну, а тут – вера. Настоящая вера чудеса-то и делает. Горы двигает. А начальство считало, что ей так легче ждать. Мне, во всяком случае, никто никогда замечания даже не сделал. – Он снова замолчал, в глазах его стояли слёзы. – И я, - он говорил уже совсем из другого мира, даже не с границы, а с другой её стороны, - всё время готовил семью, а получилось всё наоборот… Жить с чувством вины очень тяжело. Очень. В сущности, каждый человек должен жить с чувством вины. И – не одной… У каждого есть… Не каждый дает слово своей совести. Некоторые свою вину превращают в претензию всему миру.
- А Стас? А Бутман? – вскинулся вдруг Колокольцев. – Ему вы разве не отомстили?
Мытарь оторвал взгляд от песочных часов и печально посмотрел на журналиста.
- Я думал, ты понял. А ты всё одно по одному. Он сам себя наказал. Хотел заглянуть на ту сторону – заглянул.
- Но… - смутился Виталий… - Он жить будет?
- Не я ему жизнь давал, не мне решать…
В их диалог, словно знал о чем речь, вмешался Леший:
- Есть мертвая вода.
- Да, - подтвердил Ваня, - сказочная такая, ей богатыря смажут, и раны залечатся, но он мертвый.
- Точно, - подтвердил Леший. – А человек, который просто выпил мертвой воды, он вроде и не мертвый, но и не живой.
- Мертвой воды? – наморщил лоб Колокольцев. – Значит, такому человеку нужна живая?
- Правильно! – обрадовался Леший.
- И где взять живой воды? – скептически ухмыльнулся Колокольцев.
- В Евангелии… - простодушно ответил мытарь.
- В Евангелии… - повторил Виталий, потом вдруг нащупал остроумную мысль и озвучил: - А разливать во что?
- В молитву, - сказал Леший.
- В добрые дела, - добавил не по годам мудрый Ваня.
- Кто ж теперь живой воды Бутману принесет? – спросил Виталий.
- Может, ты и принесешь, - ответил мытарь.
- Я?
- Будете добрым молодцем из сказки, - подтвердил Ваня.
- Угу, - ухмыльнулся Колокольцев, - поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… Какой из меня витязь?
- Ну, например, такой, - Леший, как волшебник, взмахнул рукой, и Колокольцев чуть не упал от обвалившегося на него веса. Вместо многокарманной куртки журналиста на нем оказалась кольчуга, на голове -шлем-шишак, вместо кроссовок - сапоги, красные штаны, на боку – меч… Виталий от неожиданности подскочил, оглядывая доспехи.
- Да что ж вы!.. Кино, блин! – взялся за рукоять меча, чуть выдвинул его из ножен. - Тринадцатый век, не позже, - заключил он.
- Ух ты! – воскликнул Ваня. – А мне можно?
- Великовато будет, - извиняясь, ответил Леший.
Когда Виталий встал, оказалось, что он не так плохо выглядит в этом облачении, как казалось ему самому.
- Фокусы, - скептически окинул взглядом доспехи журналист.
- Фокусы, - передразнил мытарь, - а может, так лучше?
И Виталий теперь уже стоял в гимнастерке образца 1941 года. С винтовкой Мосина за плечом.
- Ух ты, - Ваня был в восторге, - а джедая можете?
- Джедая, - посуровел лицом мытарь, - не можем.
- Прикольно…
- Ничего прикольного, - отмахнулся журналист, - раз вы всё перемещаете, это, поди, с какого-нибудь убитого сняли.
- Нет, еще живого. Просто он спит. Спит 21 июня 1941 года… Через час его разбудят разрывы снарядов и тревога. – Мытарь с интересом смотрел на Колокольцева, которому и эта форма была к лицу.
- Хорош, - оценил Леший. – Действительно, хоть в кино…
- Хоть на фронт, - задумчиво продолжил мытарь.
- А можно мне мою одежду, - попросил Виталий, - мне в ней удобнее… как-то… Портянки… прямо не очень…
- Можно, - мытарь просто закрыл глаза, а когда открыл, Колокольцев был уже в своей одежде.
- Деда Миша, ты бы мог в цирке работать, - предположил Ваня.
Мытарь погладил его по голове, улыбнулся.
- Да вокруг и так цирка хватает.
Колокольцев, что после своих превращений чувствовал себя не очень уверенно, вспомнил о доме.
- Вы обещали, что утром мы вернемся.
Мытарь посмотрел в сторону темной полосы на северном горизонте.
- Рано ещё. Не сошлось всё.
- Что всё? Что должно сойтись?
- То, что должно сойтись.
- И когда оно сойдётся?
- Когда должно сойтись. Я – не свожу. Я просто знаю когда…
В небе вдруг громыхнуло, с востока, нырнув под серые облака, выскочил серебристый диск – летающая тарелка да и только, а следом за ним на форсаже вынырнул Миг-29. Тарелка немыслимо, против всех законов физики, тормознула и зависла, а истребитель промчался мимо, начав новый боевой разворот. Диск не стал его дожидаться и просто исчез…
- Ух ты, - подивился Ваня.
- Полковник бесов гоняет, - пояснил Леший.
- Какой полковник? – растерянно уточнил Колокольцев.
- Которому никто не пишет…
- У меня такое чувство, что вы тут надо мной издеваетесь, - обиделся Виталий.
Мытарь встал, подошел к нему, положил руку на плечо.
- Никто и не думал, - сказал он, - я же просил, ничему не удивляться, тут и не такое бывает. Зла не держи и не психуй, плохо это. Хорошо?
- Хорошо, - нехотя согласился Колокольцев, но тут же передразнил мытаря: - плохо это, хорошо. Так хорошо или плохо?
- Прикольно, - подсказал Ваня.
- Ну и славненько.
* * *
Генерал Черноусов сидел в том же кресле и смотрел на старую черно-белую фотографию, где он стоит в полной разгрузке рядом с утонувшей в грязи БМП. Почему на войне всегда больше грязи? Даже реальной?.. С другой стороны, чистые сердцем люди там сияют ярче, есть, что называется, место для подвига.
- Улыбаться будешь? – целился объективом напарник.
Он хорошо помнил эту минуту…
- Вообще-то фото на память нам не рекомендуется, - напомнил Михаил, который стоял напротив с советским фотоаппаратом «Зенит ТТL».
- Один раз можно, - ответил Георгий. – Сначала ты меня запечатлишь, потом я – тебя. Иллюстрации к воспоминаниям хоть какие-то нужны…
- А будет ли у нас время воспоминаний? – резонно спросил Миша. – А вообще-то у нас даже нет ни одной фотографии, где мы вдвоем. Надо хоть по гражданке сделать.
Так и не сделали. Вроде и умирать не собирались… Да и жить не получилось. Пришло на ум стихотворение Александра Кердана, на которое напоролся как-то в газете «Литературная Россия». Вырезал, положил под прозрачный пластик на стол и часто читал на застольях для боевых братьев…
От войны, как от сумы,
Отпираться нечего.
Вспышки выстрелов из тьмы,
Звёздами расцвеченной.
А в окопах — стынь и кровь...
И рулетка крутится.
Будут завтра дом, любовь,
Если жить получится.
Будут завтра ордена —
Плата за увечия.
И забудет нас страна —
Отпираться нечего.
Ну, а нам не позабыть,
Нам кошмаром мучиться,
Как мы все хотели жить,
Если жить — получится.
В каждом миге тишины
Взрывы отражаются.
Пол-страны пришло с войны,
Пол-страны сражается...
Пол-страны сражается… То с врагом, то – сами с собой… А остальные страны живут ли вообще? Телевизор смотрят и по магазинам снуют. Это – в лучшем случае. В худшем – ищут истину в вине, или в каком другом зелье.
- Ты пленку смотай сразу обратно на кассету, так сохраннее будет, - сказал Миша, после «фотосессии».
- Зачем? Там еще кадров тридцать можно сделать? – буркнул в ответ Георгий, но, зная, что Михаил просто так не болтает, нехотя смотал пленку, а кассету сунул в один из карманов разгрузки. – Миха, я вот иногда думаю, если б ты лишний раз промолчал, может, и не случалось бы ничего? А? Мысль материальна, слышал?
- Жора, я не специально, - улыбнулся Миха.
Так или иначе, но к вечеру фотоаппарата «Зенит TTL» уже не было. В него не попала пуля, его не разорвало на части. Камеру банально украли из палатки, пока группа была на задании.
- Я думал ты специалист по боевым опасностям, - посетовал Георгий, безуспешно переворошив всё вокруг, – а ты и крысятничество чуешь.
- Да нет, - опять улыбнулся Миха, - специального такого направления нет. Просто… что-то… Да кто ж знает… Ты прав, в следующий раз промолчу, - чуть не извиняться начал.
- Да нет уж, докладывайте, товарищ капитан, - поморщился Черноусов. – Фотик батин еще был. Раритет. Он его долго мечтал купить. Всё мечтал под старость фотографией заняться. На мемуары у него руки не чесались, а миру радовался, как ребенок, всё запечатлеть хотел. Потомкам оставить. Вот если б ты еще мог сказать, кто его спёр, цены бы тебе не было!
Миша только пожал плечами.
Но злиться Георгий на друга не мог. Буквально пару часов назад, когда группа уходила, разорив гнездо боевиков, по «зелёнке», скатываясь по склону к ручью, Черноусов, испытывая огромное желание окунуть лицо в студеную воду, ринулся к источнику. И вдруг услышал в ухе голос Миши: «Жора, возьми-ка пять метров левее». Георгий, не задумываясь, вильнул влево, и только потом заметил нить растяжки.
- Как тебе это удается? – спросил он в который уже раз, когда они с ребятами умывались у ручья.
- Не знаю, и – не всегда удаётся… - Миша сел, тревожно посмотрел вдоль ущелья, - И – не все слышат…
Да, генерал Черноусов до сих пор помнил обугленные тела танкистов после штурма Грозного. Помнил, как их бережно вытаскивали, опасаясь, что они рассыплются в пыль крематория… Эти обугленные танкисты настигали его во сне или в тот неподходящий момент, когда он принимал решение о начале боевой операции. Они напоминали ему о цене победы. И он, повидавший всякого, еще задолго до той страшной и непонятной войны на территории собственной страны, невольно тянулся к бутылке с коньяком, наполнял стакан до краев, но ни дорогим коньяком, ни дешевой водкой эти леденящие душу кадры смыть из памяти не получалось. А каково было молодым парнишкам, особенно срочникам? Хотя в те дни эти обугленные, оскалившиеся трупы казались таким же обыденным явлением, как та самая грязь, заливавшая улицы некогда красивого советского города. Грязь и кровь… Тогда некогда было даже ужасаться, думать об этом. Но мертвые всегда приходят за своим файлом памяти. И секунда боя перевешивает часовое затишье, а день войны – год мирной, безоблачной жизни. Безоблачной ли? Была ли в России хоть когда-то такая?
Сколько раз штурмовали Грозный? Со счета можно сбиться, если считать и попытки… И потери, потери, потери… И абсолютно тупое, не сказать политкорректно – неграмотное командование. Недавно посетив Грозный, генерал Черноусов был поражен, как его заново отстроили. На недовольное брюзжание штабных, что опять, мол, вбухали российские деньги, «как бы штурмовать не пришлось», он ответил коротко: этот город заслужил всю эту красоту, она – на крови. А в группе Черноусова тогда в девяносто шестом потерь не было. Были раненные, потерь не было, потому что в группе был Миша. И штаб ФСБ, может, потому тогда «чехи» и не взяли, что Миша успел дать кучу советов по организации той самой обороны.
А потом?.. Потом, как водится, раздавали награды. Всем. Кроме Миши. Черноусову и то пару орденов навесили, а Михаилу – взыскания за пререкания с начальством. Бред. Даже идиотизмом не назовешь…
Вот сербы были понятливее. Драголюб Ойданич – начальник Генштаба Югославии приказал эвакуировать из здания всех. Потому в девяносто девятом после бомбардировок тридцатого апреля там погибли только три человека. Сложнее было с телевизионщиками накануне. Те, хоть и эвакуировали часть персонала, продолжали работать. Там, неделей раньше в телецентре погибли 16 человек – журналисты, охрана и пожарные, которые приехали бороться с огнем, а не с «харриером», что пошел на повторный заход. Видимо, красные пожарные машины показались ему прекрасными мишенями. Вся эта операция проходила без санкции ООН. Миша тогда сказал: сейчас бомбят, потом еще судить будут тех, кто сопротивлялся. Так и было… Если в Грозном они испытывали чувство горя и боли, то в Белграде, в Косово – чувство стыда. Сербов бомбили потому, что они были ближе всех к России. А Россия оказалась от них дальше всех. Хотя чего там говорить, даже Болгария предоставила свою территорию натовскому контингенту. Потому и ехали наши вояки туда, как «турысты».
Генерал глянул на новую початую бутылку. Плеснул себе на дно теперь уже стакана и выпил залпом. Сгоревшие танкисты, боль, стыд и преданный страной друг не уходили. Он снова посмотрел на фотографию, откинулся на спинку кресла и не застонал даже, а зарычал, как раненный зверь в бессильной злобе. В сильной кисти лопнул, брызнув стеклами, сдавленный стакан, но Черноусов даже не обратил на это внимания.
- Что мы здесь делаем? – спросил Черноусов Михаила в белградском трактире, в котором они заливали стыд кайсиевой – абрикосовой ракией.
- А вот эти парни? – Михаил кивнул на самопальный плакат на стене, что говорил о недавнем концерте: «ДДТ против бубашваба и НАТО».
И Черноусов вспомнил, что сербы, когда их бомбили пели на улицах. И часто пели русские песни. Из всей затхлогниющей рассейской эстрады никто не приехал петь с ними русские песни. Приехал только рок-музыкант Юрий Шевчук и его группа ДДТ. До этого он один из немногих давал полевые концерты в Чечне.
- И что мы и они здесь делаем? – повторил вопрос Георгий.
- Мы – искупаем.
- Вину?
- Да.
- Свою?
- И сербов тоже. За то, что поздно поняли, что на что меняем, за то, что до сих пор не поняли, что надо быть вместе.
Черноусов и так это знал, но был удивлен, что Михаила еще не разъел изнутри обретаемый сгорающим романтиком цинизм.
- Миш, ты что - веришь, что есть справедливость?
- Есть, она у Бога, - твердо ответил будущий мытарь, - даже если все о ней знать не будут, она всё равно была, есть и будет, потому что она в Вечности. И ты – носитель этой справедливости, с именем христианского воина – Георгий.
- Меня в честь Жукова назвали, - напомнил Черноусов.
- А Жукова в честь кого?
- Георгия Победоносца… - вспомнил Черноусов.
- Вот… Мы с тобой, как воины Архистратига Михаила и Георгия Победоносца. Может, потому и выходим почти сухими из воды и чуть в саже - из огня…
И снова встали перед глазами обугленные танкисты… Черноусов зажмурился, словно так можно было закрыться от этих видений.
А Юра Шевчук пел и с теми, кто в девяностые уничтожал армию. Что думал он тогда о солдатской душе, когда выходил с ними на протестные сцены? М-да… Умом Россию не понять, сказал один поэт в девятнадцатом веке. А если нет ума – тем более, добавил другой в конце двадцатого.
Генерал встал, уверенно, даже не глядя, бросил недопитую бутылку в урну, и подошел к одному из телефонов с гербом. Снял трубку и через несколько секунд, когда она ему ответила, напористо заговорил:
- Игорь Дмитриевич, здравия желаю. У меня есть оперативная необходимость выехать в провинцию. На два-три дня.
Немного помолчал, выслушивая ответ.
- Да, крайне важно. Речь идет о пропавшем без вести офицере. Да, вы его лично знаете. Нет, не засвечусь. Войду в образ, ещё не разучился. Да, наши люди на месте уже работают. Спасибо. Есть. Так точно.
Положив трубку, он некоторое время подумал, снова подошел к журнальному столику, за которым сидел, взял в руки фотографию.
- Мытарь… Мытарь… Господи, милостив буди мне грешному… - И неторопливо размашисто перекрестился на образ Спасителя, что стоял на отдельной полке в шкафу. Затем оглянулся на стену за спиной, где висел побеждающий змия Георгий и снова перекрестился.
- Шведов, ты еще не уехал? – крикнул он в селектор.
- Никак нет, - весьма бодро ответил из динамика голос дежурного.
- Догоняешься поди?
- Никак нет.
- Ну тогда закажи мне билеты на самолет… И это… В общем по полной программе, чтоб у меня никаких проблем с полицией не было. Аусвайсы все выправь, местным там сообщи, оружие возьму…
- Зачем? – посмел спросить-перебить Шведов.
- В носу ковырять, - отрезал генерал, - девять миллиметров как раз по размеру. Шурши Шведов.
- Есть.
- Есть… - повторил за подчиненным Черноусов, уже отключив селектор. – Есть… Да… есть хочется. – Шведов! – снова отжал кнопку селектора. – Закуску сообрази, вдогонку отправим. Русские после третьей закусывают!
* * *
Мытарь оставил всех у костра. Попросил Лешего присмотреть за ребятами, а сам снова направился в военные катакомбы. Ваня в это время обстоятельно беседовал с Лешим о предстоящей школьной программе, в коей Леший оказался вполне сведущ, во всяком случае – на уровне старой советской. Он задавал Ване всяческие загадки и вопросы с подковыркой. К примеру: в каком море живут морские свинки? Ваня щелкал их, как семечки, и порой удивлял всю компанию нестандартной сообразительностью. Про тех же свинок, он, почти не думая, ответил, что на Кубе для каждой свиньи есть Залив Свиней, там войска Фиделя Кастро побили свиней, хоть залейся. Мужчины даже «огокнули» в голос от такого ответа. Ваня тоже не отставал, и досаждал своими вопросами. Типа: вот я супермена смотрел, американская сказка такая для дураков, вот скажите, а может ли человек быть пуленепробиваемым? На этот вопрос и ответил, уходя, Мытарь:
- Пуля способна пробить шестьдесят сантиметров человеческой плоти. Поэтому если человек толще, скажем, метра, то можно считать его пуленепробиваемым. Но это вовсе не значит, что после попадания пули, он не будет мертвым, - как-то невесело и почти хрестоматийно ответил он.
После такого ответа какое-то время висело молчание, но Леший «вылечил» неловкость простым детским вопросом:
- А и Б сидели на трубе. А упала, Б пропала, кто остался на трубе?
И тут Ваня пустился в рассуждения, мало соответствующие возрасту:
- И я вот долго думал: кто остался на трубе? Союз, буква или только звук «и»? А труба – она стояла вертикально или лежала горизонтально?
Колокольцев, который в это время налегал на кашу, даже поперхнулся.
- Интересно, - спросил он, прокашлявшись, - Ваня, а на какой вопрос у тебя нет ответа?
- На незаданный, - не задумываясь, ответил мальчик.
- Не по годам! – подивился детской сообразительности Леший.
Мытарь в это время удалялся в сторону подземного лабиринта. Пока он слышал ответы Вани, улыбался.
В катакомбах он ориентировался даже в темноте. Петляя в лабиринте, пробираясь через завалы, он, в конце концов, пришел в маленькую неприметную комнату, дверь в которую никто бы и не заметил, потому что она была частью стены. В комнате старик на ощупь нашел спички и зажег керосиновую лампу. Несмелый огонь высветил оружейные ящики и две иконы на них: Спасителя и Архангела Михаила. Мытарь опустился перед ними на колени и несколько минут, молча, закрыв глаза, молился.
Потом открыл один из ящиков. В нем лежала камуфляжная форма, берцы, два пистолета: П-96 и «Бердыш», несколько обойм, фляжка, аптечка, пара боевых ножей, оптические приборы…
Мытарь смотрел на весь этот набор долго и без всяких эмоций.
- Господи, избави меня от этого… - прошептал он, – навоевался уже…
Протянул руку, положил её ладонью плашмя на небольшой П-96. По руке ударила молния памяти. Видения боев, ночных засад, лица убитых товарищей заполнили маленькую холодную комнату. Он одернул руку, слегка застонав, уронив голову на грудь.
- Господи… - снова повторил он, - пусть будет по воле Твоей… - и решительно закрыл ящик.
Потом открыл другой, стоявший рядом. Он был заполнен старыми папками, сложенными стопками. Мытарь со знанием дела вытащил одну с самого низа. Надпись на ней была сделана немецким готическим шрифтом, а в центре красовался знак «зоннерада», вариант свастики, называемый у русских «коловратом».
Снова встал на колени перед иконами и зашептал «да воскреснет Бог». Когда он дочитал молитву, огонь в лампе полыхнул ярче, осветив бетонные стены, по которым качнулись тени.
- Кто здесь? – спросил Мытарь.
- Я…
Мытарь поднялся на ноги и оглянулся. В углу стояла неясная, словно колеблющаяся фигура человека.
- Андрей Иванович? – высматривал расплывающиеся черты лица Мытарь.
- Да. Я.
- Андрей Иванович Крылов… - сам себе ответил старик.
- Да. В нашем роду не везет всем, кому достается имя Андрей Иванович, а Бог посещает талантами тех, кого называем Иванами Андреевичами, - посетовал Крылов-старший.
- Это как посмотреть, - прищурился Мытарь.
- Я не знаю, мертвый я или живой. Просто искал Ваню. Но он меня не видит. Странное состояние… Я вижу, осознаю себя, но словно растворен в пространстве. Да и пространство совсем другое… Ощущение совсем другое. Измерений что ли добавилось? Вы что-нибудь можете мне сказать об этом?
- Немногое, - старик вздохнул, - либо - у вас три дня после смерти на земле, либо - вы в коме. Чаще всего люди после комы ничего не помнят. Так Бог защищает их неготовое к восприятию Вечности сознание. Немногим остается память об этом состоянии. И еще меньше людей делают из него правильные выводы…
- Кома? Это такой кусок мяса?..
- Не надо называть человеческое тело куском мяса. Оно очень уязвимо, но создано по образу и подобию… Помните об этом. Если вы в коме, то у вас посттравматическая кома четвертой степени, её еще запредельной называют. Вон какой пролом у вас в виске.
Андрей Иванович машинально приложил руку к голове, там, где должна была быть рана.
- Ничего не болит, - констатировал он.
- Правильно. Порог боли пройден. Вы за его пределом. Понимаете?
- Так я мертв или жив?
- Бог решит.
- Но почему вы меня видите, а остальные нет. Вы что – медиум?
Мытаря от этого слова передернуло.
- Не люблю я этих околонаучных названий. Никакой я не экстрасенс и не медиум. Просто я давно уже за тем же порогом, что и вы.
- Но ведь вы же живы! – вскричал Крылов.
- Вы так думаете? – иронично ухмыльнулся Мытарь. – До встречи с Ваней я был больше мертв, чем жив. Я же сказал вам, я тоже за порогом.
- Я сначала кинулся к бывшей жене в надежде, что она прилетит к Ване. Но, разумеется, она меня тоже не видит. И, главное, я понял, что ей глубоко оранжево всё, что с нами происходит. Она занята собой, своими проблемами. Ей хочется ещё больше комфорта, ещё больше секса… Странно, когда я на ней женился, она была обычной студенткой из интеллигентной семьи во втором поколении. Знаете, советская такая интеллигенция. Много книг в доме, кухонные обсуждения последних событий в культуре и политике, вечный поиск справедливости…
- Нашли?
- Что нашли?
- Справедливость?
- Хорошая ирония у вас.
- Это не ирония, это боль. У русской, советской, еврейской интеллигенции в России есть одна большая проблема – гордыня. И всё, что с ней не согласуется – несправедливо.
- Да, я это уже прошёл, - признался Андрей Иванович, - но, как ни странно, большие деньги меня вылечили. Они дали мне возможность делать что-то реальное, а не искать некую эфемерную справедливость.
- Действительно странно…
- Справедливости в этом мире быть не может.
- Вот это точно, - согласился Мытарь. – Справедливость у Бога.
- Всякая новая система, ломая старую, отплясывая на её костях, проклиная её, закладывает основу того, что и на её костях спляшут. В итоге – гражданские войны, миллионные жертвы, анархия и хаос… - Андрей Иванович поморщился… - Поймал себя на мысли, что даже в этих условиях мы скатились к тем самым кухонным разговорам.
- Да мне всё равно… - пожал плечами Мытарь.
- Как же все равно! Вы же воевали за ту или иную систему! – вспылил Крылов.
- Это было в другой жизни, - спокойно ответил Мытарь. – И воевал я не за систему, а за Родину. За Родину, за семью, за друзей… В том числе за то, чтобы вы в это время могли заработать свои большие деньги. И никто из тех, кто в это время заработал, не купили армии танк или самолет, не поставили погибшим памятник, ни одного бойца не обмундировали…
- Я… как-то даже не думал… - смутился Андрей Иванович.
- Простите, не в упрек вам, - вздохнул Мытарь.
- Да какие теперь упреки!.. – Крылов тяжело вздохнул, но вздох не прозвучал. – Не могу привыкнуть, что дышать не обязательно.
- Дышать надо обязательно. Духом Святым. Поздно мы это понимаем. А кто и не успевает вовсе…
- Вы скажете Ване, что меня видели, позаботитесь о нём? – взмолился Крылов. – Меня куда-то тянет, сейчас исчезну…
- Зачем вы задаете вопрос, ответ на который знаете?
- Если я в коме… и вдруг выживу… я никогда не забуду…
- Как Бог даст, Андрей Иванович.
- И еще, я там… в темном коридоре встретил одного человека. Он стоит и стонет. Похоже, он ничего не видит. И… он не жив и не мертв. Парень, моложе меня. Мне кажется, он ничего не знает, где он и что он, но ему больно. Такой стон…
- Это его собственный свободный выбор, все ж свободы хотят, - спокойно ответил Мытарь. – Знаете, есть такой анекдот. Бог сидит на престоле, входит ангел-привратник и докладывает: Господи, там атеисты померли и прибыли, что им сказать? «Ну, - пожал плечами Бог, - скажи им, что меня нет».
Тень Андрея Ивановича попыталась улыбнуться…
- Да… назидательно. Самое главное, теперь я знаю, что за порогом есть огромный мир. Странно только - почему я здесь? Из-за Вани?
- Здесь - граница.
- Если бы не Ваня… - но договорить Андрей Иванович не успел, фигура его растаяла.
Мытарь задумчиво перекрестился, взял папку под мышку, затушил лампу и направился в полной темноте обратно.
Когда он вышел к подножью сопки, где у костра сидели Ваня, Леший и Колокольцев, Ваня бросился ему навстречу.
- Деда Миша, мы летающую тарелку снова видели! Ой, а что ты несешь? Документы какие-то… Фашистские? – сразу определил, словно держал в руках такие папки до этого.
- Это дяде Витале, - мытарь протянул папку Колокольцеву.
- Что это? – вскинулся тот навстречу.
- Одна из папок «Аненербе», что хранились здесь.
- Не может быть?! Тайный орден фашистов! – журналист начал листать папку: - Подпись Гиммлера! Чертежи, карта Антарктиды… А вот и тарелки… Не может быть!
- Может. Это тебе, как специалисту по аномальным явлениям. Подарок.
- Почему эти документы бросили здесь?
- Медь вывозить было выгоднее, чем рыться в папках. Хорошо, что не сожгли вместе со всей секреткой.
- Но это же сенсация!
- Нет, это напоминание. Чтоб ты потом сам себя не убедил, что тебе всё приснилось.
- Жаль, я не знаю немецкого… - буквально проныл Колокольцев, но мытарь его уже не слушал, он присел на корточки перед Ваней.
- Ваня, я кое-что должен тебе сказать, только пообещай мне, что ты выслушаешь меня, как положено мужчине.
- Вы что-то узнали про папу?! – тут же сканировал Ваня.
Мытарь взял его за плечи и прижал к себе.
- Не по годам! – еще раз подивился Леший.
- Неужели вам всё это безразлично? – вскинулся от бумаг Виталий.
* * *
Мытарь помнил, что такое безразлично.
Это состояние было всеобъемлющим и вязким. Когда он в первый раз очнулся в больнице он лежал даже не в скрипучей кровати, а в самом безразличии, как в топком болоте. И вряд ли оно было связано с препаратами, которые ему скармливали, вкалывали, капали, потому что безразличие было много сильнее седативных средств, транквилизаторов и антидепрессантов вместе взятых.
Почему-то такое состояние мытаря особенно радовало лечащего врача.
- Ну вот, Михаил Иванович, меня радует ваше железное спокойствие, - говорил он, а из-за его спины сквозь железные решетки на окнах заглядывало в кабинет ржавое железное солнце. – Я знаю, что вы настоящий воин, что всё у нас получится.
Мытарь на тот момент не знал, что он настоящий воин, и не знал, что должно получиться. Ему было всё равно.
Мытаря не надо было кормить с ложки, как многих его «коллег», он ел сам, но ел мало, механически, и ему было безразлично, что есть. Больше всего ему нравилось смотреть в одну точку и ничего там не видеть. Когда их выводили на прогулку, он выбирал такую точку на небе. Иногда провожал долгим взглядом облако. Ему хотелось туда – вслед за ним. Он смотрел на небо, небо смотрело на него.
Но в один из дней пришла головная боль. Она была такая же сильная и всепоглощающая, как и безразличие. Такая сильная, что даже волосы на голове стали её продолжением. Хотелось выскоблить их бритвой до черепа, пробить в нем дыру, чтобы боль через неё ушла в глубокое небо и никогда не возвращалась. Но небо тоже казалось безразличным, а боль не оставляла мытаря даже ночью. Он понимал, что еще немного, и он действительно сойдет с ума, но безразличие лишало его возможности бороться. Теперь было больно смотреть даже в одну точку. Вообще было больно смотреть. Мытарь закрывал глаза и мог целый день просидеть, не открывая глаз, а ночью легче становилось смотреть в темноту, в которой боль немного растворялась и притуплялась. Врач, хоть и был хорошим специалистом, похоже, этих перемен не замечал.
- Как дела? – спрашивал он каждое утро, и его слова отзывались в голове выстрелами крупнокалиберной пушки-«шайтанки».
- Слава Богу, - отвечал мытарь.
Почему он так отвечал? Для того чтобы только не продолжать разговора и быстрее остаться наедине с самим собой? Мытарь не знал. Слава Богу и слава Богу. Скорее всего, эту фразу подарила ему жена. Когда у нее случались неприятности, она сначала смурнела, расстраивалась, но потом вдруг словно вспоминала что-то главное и на вопрос мужа «что случилось?», отвечала всегда с улыбкой «Да за всё - слава Богу». Богу – именно с большой буквы, потому как звучало, как личное обращение к Всевышнему. «Ты жив, Ваня здоров, слава Богу!»…
- Слава Богу, - повторял теперь мытарь, и на глаза его выступали слёзы.
Но именно «слава Богу» заставило врача пригласить к мытарю священника. Тот пришел в один из бесконечных дней, когда мытарь лежал лицом к стене, смотрел в своё никуда и уже не мог поднять головы. Боль стала тяжелее её, она коллоидным раствором растеклась в черепной коробке и застыла в бетон. Мысли сквозь него не пробивались.
Когда священник обратился к нему, мытарь даже не понял, кто и зачем к нему пришел. Радовало только, что ряса на нем была черная, от этого цвета боль не усиливалась, не пульсировала.
- Как вы? – спросил весьма молодой, но очень участливый батюшка.
- Слава Богу, - снова повторил мытарь, и священник, похоже, услышал всё самое важное в двух словах.
- Тогда возблагодарим Господа нашего молитвой, - предложил он.
- Слава Богу, - повторил больной, прорываясь к нему через боль.
И тогда батюшка затянул одну за другой молитвы, начав с «Царю Небесный, Утешителю…». Начал так уверенно и напористо, что боль усилилась, и хотелось остановить его. Но мытарь не мог. Силы на слова у него не было, боль превратилась в колокол в голове, но почему-то после каждой молитвы он повторял своё… «слава Богу». И не заметил, как сначала сел на постели, а затем встал. А батюшка вычитывал-утюжил, вычитывал-взывал, вычитывал – бил и бил в одну точку. И от него исходила огромная вера в силу молитвы. Показалось, в душной палате стало свежее. На лбу у священника выступил пот, «Да воскреснет Бог» он практически выкрикивал, отчего на голос его собрались в дверном проеме свободные врачи и медсестры.
Слово за словом мытарь стал повторять за священником молитвы. Получался своеобразный канон. Он повторял их сквозь боль и пелену перед глазами.
Батюшка пропевал:
- Пресвятая Богородица, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Бога моего, об исцелении раба Божия Михаила…
- Помоги Пресвятая Богородица, - глотая слёзы, повторял мытарь.
- Все святые и ангелы Господни, молите Бога о больном рабе Его Михаиле…
- Все святые и ангелы Господни, молите Бога…
- Господи, Боже Великий, Царю безначальный!
Пошли, Господи, Архангела Твоего Михаила на помощь рабу Твоему Михаилу. Защити, Архангеле, нас от всех врагов, видимых и невидимых. О, Господень Великий Архангеле Михаиле!Демонов сокрушителю, запрети всем врагам, борющимся со мною, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их яко прах перед лицом ветра…
Мытарь обливался потом, буквально насквозь взмок. Синяя больничная пижама – хоть выжимай, а по лбу и затылку струились ручейки. И он вдруг почувствовал, что вместе с этими потоками пота и слёз уходит боль. Капля за каплей… Боль уходит, и сознание мало по малу проясняется. Нет, это не было мгновенным чудом, но облегчение было значительным, ощутимым. И оттого он сам с осознанием Божие силы уже почти кричал и плакал:
- О, святой Архистратиже Божий Михаиле! Молниеносным мечом Твоим отжени от меня духа лукавого, искушающего и томящего мя. Аминь.
А когда молебен все-таки завершился, мытарь просто упал на колени, уткнув лицо в серые простыни своей постели и так и остался стоять.
- Никогда такого не видел. Ну… вы служите… отец Владимир… - восхитился врач. – По-моему – пробило. Меня во всяком случае – насквозь.
Врачи и медсестры вокруг закивали.
- У каждого своё служение, - ответил священник. – И у меня, и у вас. – Лицо у него было усталым и счастливым, как у солдата, который вышел из боя не только живым, но и победителем.
- Мое служение закончилось, отслужил, - тихо сказал в простыни мытарь, но батюшка услышал его.
- Кто знает. Одно закончилось, другое начнется. Если б не было служения, Господь бы прибрал уже. А раз оставил, значит – есть.
Мытарь тогда не придал особого значения словам отца Владимира, он вспоминал, как тихо по вечерам молилась под лампадкой жена. Она молилась, а он не считал нужным. Но все же иногда всатавал рядом. Потом они молились втроем с сыном. Мытарь вспоминал эти тихие семейные вечера и плакал. Выходит, его-то они вымолили…
Служение…
Когда это случилось в первый раз, мытарь тоже не думал о служении. Получилось всё как бы случайно, но бывают ли случайности вообще? В палате вместе с ним лежал молодой человек по имени Павел лет двадцати пяти. Врачи говорили, что с детства не смогли излечить его от дромомании. Он постоянно хотел куда-то уйти из дома, сбежать, бродяжничал. В итоге – его заперли здесь.
Павел был тихим, почти бессловесным. Когда мытарь садился смотреть на небо, Павел присаживался рядом и смотрел в ту же точку. Иногда повторял одну и ту же фразу: «хорошо там», причем нельзя было уловить по тональности – вопросительная она или утвердительная.
Как-то утром, уже после ухода священника Павел и мытарь сидели в беседке на больничном дворе и смотрели в осеннее небо. И мытарь вдруг всем существом своим почувствовал, что Павел безгрешен. Что кроме первородного греха, достающегося нам в наследство со времен Адама, ничего за ним и нет. Ощущение этой юношеской чистоты заставило сердце мытаря трепетать.
- Хорошо там, - сказал Павел, глядя, как с востока пробивают низкие стальные тучи оранжевые теплые лучи.
- Хорошо, - согласился мытарь.
К Павлу приходили раз в неделю родители. Солидные, судя по всему, при высоком, как говорят нынче, социальном статусе. А Павел никогда не бежал к ним навстречу. Если сидел на лавочке или в беседке, то так и продолжал сидеть. Они подходили к нему сами. Мать, едва сдерживая слезы, расспрашивала его о житье-бытье, рассказывала о прожитом за неделю, но Павел никогда ей не отвечал. Только порой нежно дотрагивался до ее лица или прикладывал к своему ее ладонь. Отец же, затянутый по горло в чиновничий галстук, обычно топтался за спиной, бурчал что-то о недостатках современной медицины, о беспомощности врачей, о том, сколько он платит, чтобы в этой больнице всё было. А иногда вдруг возмущался в сторону неба:
- И за что нам такая напасть!?
Вот на этот вопрос и ответил мытарь. Ответил, не задумываясь, ответ просто выстрелил из уст мытаря, который сидел рядом с Павлом.
- Ваш отец ради должности предал друзей, вы изменили жене даже накануне свадьбы, вы женились, чтобы получить повышение, вы были пьяны в первую брачную ночь, вы ударили супругу на глазах сына, когда ему не было четырех лет…
- Мааалчать! – начальственным голосом пресек упреки отец Павла. – Я тебя!.. – Он стал наступать на казавшегося тщедушным в больничной пижаме и одетом поверх неё теплом халате мытаря.
- Вы сами спросили, - спокойно заметил мытарь, когда тот уже схватил его за грудки, нависая над ним. – И… не доводите меня до греха… - предупредил совершенно беззлобно.
- Олег! – крикнула женщина. – Мы уже сто раз об этом говорили. Он сказал правду!
- Он - псих! – повернулся к ней муж.
- Псих. Но сказал правду, - в глазах матери Павла стояли слёзы. – Мы с тобой уже давно всё знаем. И все знают.
- Псих, - мужчина в бессильной злобе опустил руки.
- Он не псих, - сказал вдруг Павел, - у него служение такое. Батюшка приходил. – И снова замолчал, будто ничего и не произошло.
Подбежавшие санитары-мордовороты остались ни с чем. Усмирять было некого, кроме отца Павла, который в этот момент и в этом месте выглядел самым больным.
Уже потом в палате мытарь сказал Павлу:
- Я не успел ему главное сообщить. Прадед рубил иконы. Богохульствовал.
- Я знаю, - тихо ответил Павел, - он еще этим гордился. – И отвернулся к стене.
Там у него была своя точка, в которой тонул взгляд. Мытарь же отвернулся к своей стене.
- Ты хочешь и отсюда убежать? – спросил через какое-то время мытарь.
- Да. И убегу. А ты будешь мытарем.
- Мытарем?
- Да. Кто-то должен собирать… подушевой налог. Только не деньгами. Я имею ввиду - с души. Это будет твое служение. Я сразу это понял, как отец Владимир ушел…
- Как ты это понял?
- Ну ты же не знаешь, откуда ты знаешь про мою семью?
- Не знаю… - задумчиво согласился мытарь.
- Вот и я не знаю… Просто понял и всё. Я уже врачу сказал, что ты – мытарь. А санитары тебя уже за глаза так называют. Ты не обидишься?
- Нет.
- Спасибо, Мытарь.
- Не за что…
- А я всё равно убегу. Мне тут душно…
Павел умер через неделю. Просто взял и умер. Вскрытие ничего не показало. Остановка сердца, к которой не было никаких патологий-причин. Всё-таки убежал… Ушёл…
Самое удивительное, что родители Павла пригласили на похороны мытаря. И он пошёл. В сопровождении санитаров. Отпевал Павла отец Владимир.
Когда гроб заколотили, мытарь поставил на него песочные часы. Никто не спрашивал зачем. Вероятно, все подумали, так надо психу – пусть делает. Потом даже газеты об этом написали, но Михаил газет не читал уже очень давно. А мытарь смотрел, как быстро перетекает песок из одной колбы в другую и плакал… Рядом с ним плакала мать Павла.
После смерти Павла мытаря снова охватило вязкое серое безразличие…
* * *
Из-за второго случая мытарю пришлось еще на месяц задержаться в больнице, хотя его уже готовили к выписке. Несколько раз перед этим приезжал Георгий. Они почти не разговаривали. Черноусов выгружал на тумбочку обязательные апельсины, соки, свежие газеты, до которых мытарь никогда не дотрагивался, а потом они просто сидели в беседке и молчали. Генералу Черноусову нечего было сказать своему другу, который генералом не стал. И горе друга было сильнее всех его слов. Слова, которые он знал, были банальными обтекаемыми штампами из разряда «держись», «надо жить», «бывает хуже»… Но в этом случае Георгий прекрасно понимал, что для мытаря хуже быть не может. Поэтому он приезжал на полчаса помолчать рядом с другом, обнять его и уехать. Только однажды он сказал перед тем, как сесть в машину: «Миша, ты бы мог еще повоевать, ты бы мог воспитать новое поколение бойцов, ты бы мог…», и запнулся, потому что взгляд друга был красноречиво безразличен. Он очень не хотел, чтобы безразличие в глазах боевого друга сменилось презрением. И первого хватало настолько, что хотелось взять штурмом какую-нибудь неприступную крепость, а еще лучше погибнуть в бою, чтобы не испытывать больше грызущее душу чувство вины.
И мытарь оставался погруженным в свое безразличие и в точку на хмуром осеннем небе. Наверное, он ушел бы вслед за Павлом, потому что иногда просто забывал есть. И также легко мог бы забыть дышать…
Но Бог еще раз напомнил ему о его служении. Однажды во время прогулки он пришел по обыкновению в беседку, и застал там плачущую медсестру Таню. Одну из самых сердобольных и уважаемых сестер в больнице. Ее уважали и любили даже склонные к буйным состояниям пациенты. Таня умела найти подход к каждому, плачущих – утешить, буйных – успокоить, тихих – взбодрить.
И вот Таня плакала… И ее саму никто не утешал. И мытарь сразу понял, что плачет она почти каждый день, но скрывает это. И еще, сквозь безразличие он увидел синий подтёк у неё на правой щеке, а следом за ним увидел всё.
Муж Тани – Вадим – сантехник в той же больнице – ежевечерне напиваясь, бил её. Так, для самоутверждения… Показать, кто в доме хозяин. Приревновав по пьяни или заметив брошенные им самим на полу грязные носки. Был он мужчиной крупным, склонным к полноте, но – трусливым. Равных себе он побоялся бы, а вот всех, кто слабее, унижал, получая от этого одному ему понятное удовольствие. Ближе всех была терпеливая супруга и две дочери. Кстати, он не забывал бить Татьяну и за то, что так и не родила ему сына.
Мытарь подошел к Тане, дотронулся до её вздрагивающего плеча, и, глядя в любимую точку на небе, тихо сказал:
- Он больше никогда так не будет.
- Что? – не поняла Таня, повернув к нему заплаканное лицо.
Она приняла слова мытаря за простую жалость, и ей не пришло в голову задуматься, откуда он знает причину её семейных бед. Скажи она об этом главному врачу, и тот незамедлительно уволил бы Вадима, потому что дисциплина в клинике была жесткая, а Татьяну он ценил и собирался назначить старшей медицинской сестрой. Но стало бы от этого лучше в семье?
Вадима мытарь нашел в его подсобке в подвале.
- Тебе чего, псих? – с ухмылкой спросил слесарь.
Дело шло к вечеру и первые сто грамм он уже принял.
- Если ты еще раз ударишь Танюшу, у тебя будет сломана рука. Будет долго болеть. Возможно, до конца жизни. – Сказал мытарь, глядя сквозь Вадима.
- О! Нажаловалась! – почти обрадовался слесарь, поднимаясь со стула. – И кому? Психу? Шизоиду! А если я тебя ударю, у меня что сломается? – навис он над тщедушным мытарем.
- Ты не ценишь того, что тебе Бог дал, - добавил к сказанному мытарь.
- Ты меня учить будешь? – Вадим без труда поднял мытаря за грудки пижамы к своему лицу, затем слегка оттолкнул и ударил.
Мытарь пролетел вдоль коридора, упал на спину. Не спеша поднялся.
- Слышь, а об тебя рука не ломается, - полюбовался на свой немалый кулак Вадим.
- Ты больше никогда ее не тронешь, - как заговор повторил мытарь.
Вадим посмотрел на больного, как на таракана, у которого еще есть шанс шмыгнуть в щель, прежде чем его прибьют старой тапочкой. Он не спеша подошел к «таракану», великодушно давая ему шанс испариться.
- Ну, лови! – крикнул он вдруг и ударил мытаря второй раз.
Тот снова упал. Не сразу смог подняться. Губы были разбиты, и он сплюнул на пол кровью.
- Два раза, - сказал мытарь.
- Что - два раза? – шутливо нахмурил брови слесарь.
- А дальше в Библии не написано.
- Ту чего мелешь псих?
- Господь сказал, если вас ударят по щеке, подставьте другую. Я подставил. Два раза. Про третий там ничего не написано.
- И что ты хочешь сказать? – начало доходить до Вадима. – Что я не смогу врезать тебе третий раз?
Он даже встряхнул руки, как профессиональный боксер перед боем.
- Можешь считать, что это была тренировка. Тебе, видать, без разницы, что тебе по куполу стучат. Ты ж псих. Но сейчас всё будет по настоящему. А потом я пойду, и врежу Таньке, чтоб не слюнявила, где ни попадя…
- Жалкий ты, - пробился сквозь безразличие мытарь, - она тебя любит. Может, ты - такой ублюдок, именно потому что понимаешь это, а в ответ у тебя ничего нет?
- Ну всё! – побагровел Вадим.
Ему показалось, что он наносит самый сокрушительный удар в жизни. Показалось… Рука на огромной скорости пролетела над плечом мытаря, который чуть качнулся в сторону, была схвачена им за кисть на излете, и мгновенно сломана в локтевом суставе. Дикий крик слесаря разнесся по подвалу. Теперь уже он упал и катался по бетонному полу подвала, рассыпая проклятья и мат.
- Господи, Ты видел, я этого не хотел, - успел сказать мытарь, прежде чем появились санитары, - я больше не буду…
Но, видимо, поторопился. Когда его сбили с ног, из кармана у него выпали больничные песочные часы. Один из санитаров наступил на них. Не случайно, специально. Безразличие разлетелось осколками стекла на груди убитого сына… Четыре дюжих санитара в мгновение ока оказались на полу с травмами различной степени тяжести, а сам мытарь сидел у стены, прижав колени к груди, и смотрел на осколки песочных часов.
Остановила побоище Таня, которая прибежала в подвал, следом за местными «блюстителями порядка».
- Я дам вам новые часы! – крикнула она мытарю, но первым делом бросилась к своему стонущему на полу супругу.
Уже не сопротивляющегося мытаря быстро упаковали в смирительную рубашку, но потом снова начали бить.
- Уроды! – крикнул Вадим. – Скорую мне вызовите! – И потерял сознание.
- Перестаньте! Что вы делаете?! – кричала Татьяна. – Сергей Иосифович! – звала главного врача.
Имя главного сыграло решающую роль. Бить мытаря перестали и потащили его обвисшее тело в палату.
- Что ж такое, Михаил Иванович, - удивлялся потом лечащий врач. – Почему вы накинулись на слесаря, а потом изувечили санитаров? Откуда в вас сила такая?
Мытарь, привязанный к больничной койке по рукам и ногам, безразлично смотрел в потолок.
- Я не верю, что вы это… бессознательно…
- А вы доктор бессознательно вступаете в связь с девушкой из женского корпуса? - спросил из своего безразличия мытарь. - Восемнадцатая палата. Бессознательно? Она ведь даже не понимает, что с ней делают. Она, конечно, красивая, но что вы приносите домой, когда возвращаетесь, в отличие от нее, в полном сознании домой, к жене, которую, вроде и любите, к сыну, которого боготворите?
Доктор озадаченно и с легким испугом смотрел на связанного беззащитного мытаря.
- Н-но… Я… - слов оправдания у него не было. – Я вынужден буду назначит вам очень сильные лекарства.
Встал и быстро ушел.
Лекарства были такие, что мытарь перестал ощущать себя на этом свете. Он просто был нигде и никем. Потому он не помнил, как через несколько дней в палату к нему зашел Вадим с загипсованной рукой. Сел на кровать и произнес покаянный монолог.
- Слышь, Мытарь… - Он, как и доктор искал слова, но тут еще были и проблемы, собственно, словарного запаса. – Короче… Я не прав был. В натуре. Знаешь, она со мной в больнице… Она меня нянчила… Она меня… Короче… - у Вадима даже пот на лбу выступил. – Ты прав. Она лучшая. А я это… Я это… Быдло я, вот. И дочки у меня красавицы.
И потом он вдруг заплакал навзрыд. Разрыдался, как ребенок.
Если бы мытарь был в этом мире, он предложил бы Вадиму хоть раз в жизни сходить на исповедь. Но точка на потолке уже полностью поглотила его.
- Прости меня, Мытарь, - попросил Вадим уходя. – И это… Я у Тани до конца жизни буду прощения просить, слышишь?
Мытарь слышал и не слышал. Как слышал и не слышал некоторое время спустя голос Жоры Черноусова:
- Так, всё, я перевожу его в частную клинику. Что? Кто тут со мной будет спорить? Я вам тут учения антитеррористические проведу, будете потом по кирпичу свою больницу собирать. Так, документы мне его через две минуты. Время пошло! Не пошло, а пошло.
И, конечно, мытарь не слышал и не видел, как подошла к генералу Татьяна, и что-то ему вполголоса рассказывала, а он суровел лицом, и смотрел на санитаров так, что тем хотелось перейти на гусиный шаг, лишь бы поднырнуть под его взгляд.
В новой больнице мытарь вынырнул из бессознательного, затем – из безразличия.
Главного врача звали очень мудрёно – Зиновий Клавдиевич. Старый, седой и очень умный еврей сам следил за состоянием вип-больного. Он не удивился, когда мытарь заявил ему в лицо:
- Доктор, а вы знаете, почему у вас сын больной?
- Знаю, - спокойно ответил он, - это кара Божия. Потому, друг мой, я и отрабатываю здесь. А вы, друг мой, перешагнули-таки порог. Вы знаете, что это значит?
- Что?
- Вы теперь ни там еще, и не здесь.
Это Зиновий Клавдиевич, играя словами, поставил мытарю диагноз «порог сердца».
- Мне не хочется говорить этого людям, - признался врачу мытарь. – Меня уже в той больнице Мытарем прозвали. Это происходит непроизвольно.
- Значит – так надо.
- Кому надо?
- Ему, - Зиновий Клавдиевич многозначительно ткнул указательным пальцем в потолок.
- И что мне делать?
- Ну, друг мой, вы задаете вопросы, на которые у меня нет ответа. Вам-то как раз виднее. Я-то здесь, а вы – за порогом. Наверное, идти дальше…
И мытарь пошел. Через неделю он сбежал из больницы. Ушел, как учили в разведшколе так, что никто уже не смог его найти. Единственный след, который он оставил, была записка о том, что главный врач отличный специалист и не виноват в том, что пациент решил больше не быть пациентом.
* * *
Мытарь не помнил, сколько дней, месяцев, лет он сидел на ящике из-под бутылок, глядя на песочные часы. Он отвлекался только, когда к нему приходили специально, или вдруг по наитию свыше сам выбирал кого-нибудь из толпы прохожих, чтобы бросить короткую фразу. Кто-то из таких «случайных» останавливался, задавал дополнительные вопросы, чтобы уйти в задумчивости, кто-то проходил, не обращая внимания, третьи крутили пальцем у виска, четвертые переходили к угрозам. А могли просто послать подальше. Слух о юродивом престарелом мужчине облетел ближние города и веси. Иногда наведывались журналисты, но ничего о нем узнать не могли, зато узнавали много нового о себе. Приходил участковый, приезжали наряды милиции, но с паспортом и пропиской у мытаря всё было в порядке. Сидеть на ящике перед песочными часами на столике законом не запрещалось. Попрошайничеством старик тоже не занимался, а у милиции-полиции были дела и поважнее, чем выяснять с какого дуба рухнул этот тихий, в сущности, дедушка. Особо навязчивым он показывал справку из психиатрической (первой еще) лечебницы, и все вопросы, само собой, отпадали.
Дни текли мимо, как поток равнодушных прохожих.
- Не надо вам писать докладные на свою напарницу… - к примеру, вырывает он из толпы полную женщину с туго набитой хозяйственной сумкой. Таких еще в их кругу называют товарками.
- Чего? – останавливается она. – Кто сказал? Я и не пишу ничего! Кто сказал-то?..
Но мытарь уже снова смотрит на течение песка. Женщина быстро оглядывается по сторонам: не слышал ли кто еще, что-то бормочет себе под нос и быстро уходит.
Проходит несколько минут, и сутулого мужчину догоняет новый «выстрел» мытаря:
- Не покупай сегодня водку, не носи домой, Владимир Петрович, плохо это кончится. Особенно – сегодня.
Мужчина останавливается. Он явно страдает от похмелья, подходит, шаркая слабыми от запоя ногами к столику. Он ничему не удивляется, потому что не может думать ни о чем, кроме необходимых ему ста граммах.
- Лучше бы налил, небось - есть? – хрипит он.
- Нет. – Отвечает мытарь. – Не надо тебе сегодня пить. Поверь. Ты уже многое потерял, сегодня можешь потерять главное.
- А ты-то кто такой, чтобы в моей душе копаться? – мужчина спрашивает не с вызовом, а с покорным согласием на всё, лишь бы налили.
- Никто. Сижу тут, с людьми разговариваю.
– Но, может, добавишь грамм на сто, как там говорят, для разговора…
Мытарь глубоко вздыхает.
- Если б, Владимир Петрович, это были последние сто грамм на сегодня…
- Клянусь! – оживляется мужчина и даже заносит руку, чтобы перекреститься.
- Не клянись! – строго прерывает его мытарь. – Никогда не клянись. Вот – возьми. – Он протягивает Владимиру Петровичу невесть откуда взявшийся стакан, наполненный наполовину водкой. Тот берет его дрожащей рукой, выпивает залпом, даже не нюхая, на минуту замирает, прислушиваясь к своему измученному, отравленному организму, а мытарь протягивает следом несколько купюр.
Владимир Петрович глядит на них, как на самое большое чудо - мусолит, считает.
- Смотри-ка, ровно на сто грамм в кафе, - удивляется он.
- Сколько просил, - мытарь уже смотрит на песок. – Ты ж все равно не остановишься. Но больше – тебе точно не стоит.
- А я слышал о тебе. Ты – юродивый.
- Может и так.
- Все равно, спасибо тебе.
- И тебя спаси Господи…
Мужчине не терпится уйти в кафе, и он шаркает в сторону ближайшей забегаловки, но один раз останавливается и долго смотрит на мытаря. Зачем-то достает деньги из кармана, снова пересчитывает их, словно боится, что они исчезнут.
Потом приезжает на визжащей всеми ремнями тринадцатой «Ладе» участковый. Хлопает дверцей так, словно желает, чтобы она скорее отвалилась. Закуривает и также внимательно смотрит на песок в часах мытаря. Когда наступает время их перевернуть, сообщает:
- Дед, тут к тебе бандитва может подъехать. Опять ты кому-то из них что-то не то ляпнул. Ты хоть будь поосторожнее. Не могу же я тебя охранять. Убьют ведь. Что ты, совсем смерти не боишься?
- Совсем, - равнодушно отвечает мытарь. – Чего ее бояться. Все равно будет.
- Уффф… - выдыхает сигаретный дым участковый. – И давно не боишься?
- Давно. С тех пор, как умер.
- Блин! Да кончай ты мне-то такое говорить! Ты уж мне все сказал. Я вот намедни даже на исповедь ходил!
- Ну, и - слава Богу.
- Дед, я же за тебя переживаю. Ты бы хоть сказал, где у тебя близкие есть, мало ли что?
- Нет у меня близких. И далёких нет. А сам я – недалёкий. Знаешь, я вот думаю, что настоящие мужчины боятся не смерти, а расставания со своими близкими. А если близких уже нет, то ты уже умер. Просто они там, а ты – здесь. Как думаешь?
Участковый озадаченно чешет затылок, крутит сигарету в зубах.
- Да прав ты, конечно. Я вот – три командировки на Кавказ – каждый раз думаю, что они без меня делать будут?
- А ты не думай, думай лучше, что ты без них будешь делать?
Участковый нахмурился и присел рядом.
- Я свою Лену знаешь - как люблю!
- Знаю…
- А Васятка у меня такой шкодный… Пуля! Не уймешь.
- Береги их. Они тебя тоже любят. Купи парню пистолет, который он просит.
Участковый вскидывает брови: мол, и это знаешь?
- Да не хочу я его к оружию приучать. Думал, хоть кто-то в нашем роду рисовать будет, или на пианино играть. В музыкальную школу его отдать хочу.
- Отдавай. А пистолет купи. Бог сам решит: кому в атаку, а кому на концерт. Мальчик должен расти с мужскими игрушками. Во дворе всем купили, а твоему - обидно.
- Блин! – сплюнул под ноги участковый. – Поеду сейчас и куплю. Ленка вот только ругаться будет.
- Не будет.
- Ну… раз ты сказал…
Участковый поднимается.
- Ты, если наедут, звони всё-таки.
- Позвоню.
Участковый кивает, идет к машине, открывает дверцу и замирает, догоняя заднюю мысль:
- Как ты позвонишь?! У тебя же мобильного нет.
Мытарь вдруг начинает улыбаться, стучит себя указательным пальцем в лоб:
- Так позвоню. Сразу узнаешь.
- Ну… Блин…
Участковый вспоминает, как он пытался собрать хоть какие-то сведения о мытаре. Но до его сидения у старого дома был темный провал. Даже к священнику ходил в храм, куда мытарь по воскресениям ходит на службу.
- Он у вас исповедуется, отец Федор.
- Есть тайна исповеди, - упреждает его вопросы седой и прозорливый батюшка.
- Да меня не грехи его интересуют! Вдруг - что, а я не знаю, кому сообщить даже!
Священник смотрит сквозь него так же, как смотрит мытарь.
- Вот что я вам скажу, молодой человек. Службу я вашу уважаю, но и вы мою уважайте. Он на исповедь приходит. Приходит и молчит. Но молчит так, что у меня сердце кровью обливается, слезы на глаза наворачиваются… Помолчим так минут десять-двадцать…
- И?
- Что и?
- И что вы делаете?
- Отпускаю ему грехи. Властью данной мне Богом…
- Блин!
- Да не блинкайте вы. Другое слово уж давно пора найти…
- Блин…
* * *
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ