Алеша проснулся от голосов. Резких, встревоженных голосов взрослых, которые думали, что он спит.
За стеной, в родительской спальне, мама тихо плакала. Папа ходил туда-сюда — Алеша слышал скрип половиц под его тяжелыми сапогами. И говорил что-то быстро, сердито:
— ...на фабрике бунтуют... требуют... да что они о себе думают, холопы!
— Сережа, тише, — просила мама. — Алешу разбудишь.
— А может, и правильно, что разбужу! — Папа остановился. — Пусть знает, в каком мире живет!
Алеша лежал в своей кроватке и не понимал. Какой бунт? Кто такие холопы? И почему мама плачет?
Ему было пять лет. Пять лет и четыре дня — он считал. В их доме всегда было тепло, сытно, спокойно. Каждое утро няня Наталья Егоровна приносила ему молоко с медом. Каждый вечер мама читала сказки. А папа по воскресеньям катал его на санках по Тверскому бульвару.
Но сегодня что-то изменилось.
Алеша встал, босиком проковылял к окну. Высокое окно от пола до потолка, с тяжелыми бархатными шторами. Раздвинул их осторожно, прислонился лбом к холодному стеклу.
Москва лежала под снегом, белая и мирная. Фонари горели, как всегда. Извозчики везли кого-то по булыжной мостовой. Все как обычно.
Но что-то было не так. Что-то в воздухе, чего пятилетний мальчик не мог понять, но чувствовал кожей, сердцем.
— Алешенька, ты что не спишь? — В комнату заглянула няня. Добрая, круглолицая, пахнущая пирогами. — Ну-ка, марш в постельку!
— Наталья Егоровна, а что такое бунт?
Няня растерялась, поправила платок:
— Ой, да где ты такие слова набрался? Это... это когда люди недовольные очень.
— А чем недовольные?
— Да всем, милый. Жизнью своей. — Подошла, взяла на руки, понесла к кровати. — Но тебе об этом думать рано. Ты маленький еще.
Но Алеша не хотел быть маленьким. Хотел понимать, что происходит в мире взрослых. Почему мама плачет. Почему папа злой.
Наталья Егоровна укрыла его одеялом, поцеловала в лоб:
— Спи, касатик. А завтра я тебе оладышков напеку.
Ушла, оставив дверь приоткрытой — знала, что он боится темноты.
Алеша лежал и слушал. Голоса в доме не утихали. Где-то хлопнула дверь. Кто-то быстро спускался по лестнице.
А потом заснул.
Утром 9 января в доме царила странная тишина. Слуги ходили на цыпочках, переговаривались шепотом. Мама не выходила из спальни — болела голова. Папа завтракал молча, читал газеты и хмурился все сильнее.
— Папа, а можно сегодня на бульвар? — спросил Алеша, доедая кашу.
— Нет! — резко ответил отец. — Сегодня из дому ни шагу!
— Почему?
— Потому что я так сказал!
Сергей Иванович встал из-за стола, швырнул газету на пол. Алеша увидел огромные черные буквы на первой полосе, но читать еще не умел.
— Наталья! — крикнул отец. — Чтобы мальчика из дома не выпускать! И чтобы к окнам не подходил!
Няня кивнула, но Алеша видел — она тоже напугана.
День тянулся медленно. Алеша играл с оловянными солдатиками, но играть не хотелось. Все время тянуло к окну. Хотелось посмотреть на улицу, понять, что же такое страшное там происходит.
Около двух часов дня он не выдержал.
Наталья Егоровна заснула в кресле — она всегда засыпала после обеда. Мама все еще лежала с головной болью. Папа ушел по делам, но строго-настрого запретил покидать дом.
Алеша осторожно подкрался к окну в гостиной — самому большому в доме. Раздвинул тяжелые шторы.
И увидел.
По Тверской шли люди. Много людей. Очень много. Больше, чем Алеша когда-либо видел сразу. Они шли медленно, торжественно, и несли что-то — иконы, кресты, портреты. Впереди шел священник в золотой ризе.
Люди пели. Алеша не слышал слов, но видел, как движутся их губы. Лица у них были серьезные, сосредоточенные. И почему-то печальные.
Среди толпы мелькали дети. Совсем маленькие, которых несли на руках. И постарше — его возраста. Все одетые в праздничное, но бедное. Заплатанные полушубки, старые платки, стоптанные валенки.
Алеша прилип к стеклу. Зачем они идут? Куда? И почему лица такие грустные, если это праздник?
Толпа растянулась на весь квартал. Все шли и шли новые люди. Рабочие в тулупах, бабы с детьми, старики с палками. Алеша никогда не видел столько простого народа сразу.
А потом, внезапно, что-то изменилось.
Сначала он не понял что. Просто почувствовал — воздух будто натянулся, как струна. Люди перестали петь. Остановились.
И тогда Алеша увидел их — солдат. Они шли навстречу толпе. Шеренгами, с ружьями наизготовку. Лица каменные, неподвижные.
Кто-то в толпе крикнул что-то. Священник поднял крест выше. Люди снова двинулись вперед.
И тут грянули выстрелы.
Алеша зажмурился от ужаса, но тут же открыл глаза. Не мог не смотреть.
Люди падали. Падали и кричали. Падали и молчали. Красные пятна расцветали на белом снегу, как маки.
Женщина с младенцем упала прямо перед окном их дома. Ребенок покатился по снегу, завернутый в лоскутное одеяло. Плакал, плакал...
Толпа разбегалась. Кто-то бежал к их подъезду, прятался за столбы. Солдаты стреляли им в спину. В бегущих. В упавших. В детей.
Алеша стоял у окна и плакал. Плакал беззвучно, от ужаса и непонимания. Почему? За что? Что плохого сделали эти люди?
А потом случилось то, чего он не мог объяснить ни тогда, ни много лет спустя.
Время сломалось.
Алеша моргнул — и увидел уже не 1905 год. Та же улица, тот же снег, но люди другие. В другой одежде. Они тоже шли толпой, тоже несли флаги — только красные, не иконы. И тоже кричали.
Моргнул еще раз — и время снова изменилось. Теперь люди были в странной одежде, какой он никогда не видел. Яркой, пестрой. В руках у них были не флаги, а какие-то светящиеся прямоугольники. Но лица — те же. Те же злые, те же отчаянные, те же полные надежды.
И снова выстрелы. И снова кровь на снегу.
Все смешалось. Время, лица, голоса. Будто кто-то взял огромную книгу истории и стал быстро-быстро листать страницы. Алеша видел одно и то же — толпы, надежду, насилие, кровь — только в разных декорациях.
— Алешенька! — Резкий крик няни вернул его в реальность. — Господи, что ты делаешь?!
Наталья Егоровна рванула к окну, отдернула его от стекла, зашторила наглухо.
— Да что же это такое! — Она плакала и трясла его за плечи. — Я же говорила — не подходить! Не смотреть!
— Наталья Егоровна, — прошептал Алеша, — а почему дядя в солдатской форме стрелял в тетю с малышом?
Няня присела на корточки, обняла его, прижала к себе:
— Не знаю, касатик. Не знаю. Взрослые иногда делают страшные вещи.
— А малыш... там, на снегу... он жив?
— Не знаю, милый. Господь с ним...
Алеша уткнулся лицом в ее плечо и заплакал. Горько, отчаянно. Не только от увиденного ужаса, но и от чего-то другого. От странного, непонятного знания, которое поселилось в его пятилетней душе.
От знания, что все это уже было. И будет еще.
Что люди будут идти с надеждой — и их будут убивать. Снова и снова. В разное время, в разной одежде, но суть останется той же.
Что история — это не сказка с хорошим концом. А бесконечное повторение одного и того же кошмара.
— Наталья Егоровна, — спросил он сквозь слезы, — а это будет еще?
— Что, касатик?
— Это... когда людей убивают...
Няня долго молчала. Гладила его по голове, качалась из стороны в сторону.
— Молись, чтобы не было, — наконец прошептала она. — Молись, Алешенька. Только и остается, что молиться.
Но Алеша почему-то знал, что молитвы не помогут. Что все повторится. Через двенадцать лет. Потом еще через двенадцать. И еще.
Знал — и не понимал, откуда это знание.
А за окном стемнело. Москва притихла, зализывая раны. На снегу остались темные пятна, которые дворники будут убирать всю ночь.
9 января 1905 года закончилось.
Но в душе пятилетнего Алеши Волкова что-то навсегда изменилось. Что-то проснулось. Или, наоборот, умерло.
Детство кончилось в тот день, когда он увидел, как история пожирает собственных детей.