МЫТАРЬ - порог сердца (ПОВЕСТЬ, НЕ СТАВШАЯ ФИЛЬМОМ) (часть первая)

Филиппу Воскресенскому, благодаря которому

эта повесть всё же осталась…

«В степи, покрытой пылью бренной,

Сидел и плакал человек.

А мимо шёл Творец Вселенной.

Остановившись, Он изрек:

«Я друг униженных и бедных,

Я всех убогих берегу,

Я знаю много слов заветных.

Я есмь твой Бог. Я всё могу.

Меня печалит вид твой грустный,

Какой нуждою ты тесним?»

И человек сказал: «Я - русский»,

И Бог заплакал вместе с ним».

Николай Зиновьев

* * *

- Слушай, так он прошлое знает или будущее предвидит? – спросил корреспондент «АиФ» Виталий Колокольцев у корреспондента «Комсомольской правды» Стаса Бутмана.

- Да, по-моему, он просто юродивый. Мелет, что на ум взбредет, а местные его чуть ли не к лику святых причислили. Эти…православнутые, метафизически ушибленные, - Бутман язвительно скривился.

- Но ведь он говорит правду! Многим - такое, что челюсти у людей отвисают.

- Да у них и от программы Малахова «Пусть говорят» отвисают, и от мыльных опер.

- За что его мытарем прозвали?

- Ну… - Бутман немного помялся, подбирая слова, - якобы он о духовных долгах людям напоминает. Где, кто, как согрешил. Или – как не согрешить. Но сам-то - далеко не святоша. – Стас снова хищно прищурился, разглядывая старика на противоположной стороне улицы.

Старик сидел на пластиковом ящике у старого, еще дореволюционной постройки, дома. Он был небрит, коротко отстрижен, отчего ёжик седины его молодил, одет не броско, но внешне - весьма опрятен, потому не был похож ни на нищего-попрошайку, ни на бича. Перед ним высился маленький обшарпанный столик, типа журнального, на котором стояли песочные часы и ничего больше. За колбами этих часов старик пристально наблюдал, словно пытался увидеть в течении песчинок из одной чаши в другую нечто важное. Лишь изредка он поднимал глаза к небу, либо обводил печальным взглядом окружающее пространство, чтобы снова вернуться к песочным часам и вовремя их перевернуть.

- Целый ритуал, - усмехнулся Бутман. – Антураж, понимаешь.

- Так ты будешь материал делать? – спросил Колокольцев.

- Буду, только без сопливых восторгов о новом пророке.

- Так что, мне уходить? Не прокатит же, скажут «джинса» у нас с тобой.

- Тебе не наплевать? Сделай по-своему… Думаешь наши главреды читают конкурирующие газеты? Они вообще ничего не читают.

- М-да… - согласился Колокольцев и с тоской оглянулся на ларек, где продавалось холодное пиво. – Может, солод и хмель нам в подмогу? – намекнул он.

- Подожди… Вдруг к нему подойдет кто-нибудь, а мы тут будем с «Клинским» в обнимку. Камеру лучше расчехли.

- Так что у тебя на него есть?

Бутман посмотрел на коллегу с профессиональным недоверием.

- Не слямзишь?

- Вот те крест! – торопливо обмахнул себя крестом Колокольцев, отчего Бутман еще больше скривился.

- Ладно, смотри, - снисходительно сказал он, и достал из кармана фотографию.

Колокольцев поднял её к глазам.

На фото стоял мужчина в полевой военной форме с автоматом на груди. За спиной его высилась, или, наоборот, вжималась гусеницами в грязь БМП.

Колокольцев поднес фотографию еще ближе к глазам, потом кинул взгляд на старика, сравнивая увиденное.

- Девяносто шестой год, Чечня. – Сухо пояснил Бутман.

- Точно он? – усомнился Виталий.

- Точнее не бывает, - Стас вырвал у него из рук фотографию и сунул обратно в сумку, что висела на его плече.

- И что?

- Ну всё тебе и расскажи…

- Сказал «А», весь алфавит выкладывай.

- Короче, он в такой части служил. Они зачистками занимались, специальные задания выполняли.

- Спецназ что ли?

- Типа того. Только, похоже, еще круче.

- И что?

- Как что? Не может он быть святым, крови на нем знаешь сколько.

- Мне кажется, это называется Родину защищать, - удивился Колокольцев.

Бутман посмотрел на него с легким презрением.

- Какую родину? Уродину. В две тысячи восьмом у него всю семью вырезали. Думаешь, горцы просто так это сделали? А его - в живых оставили? Соображаешь? Вот, думаю, тут-то у него крыша и зашуршала.

- То есть… Ты хочешь сказать…

- Что он простой городской дурачок, - опередил Стас. – Или – не совсем простой. А со своим интересом.

- Но где ты это всё нарыл?

- Стучите, и вам настучат, - перефразировал Бутман. – Есть свои люди и в конторе, и в Генштабе, и в ГРУ. В ведомстве Сердюкова вообще полный аутсорсинг. Так что учись, сынок. О, смотри! Бабка какая-то… Щас состоится акт безвозмездной передачи чего-нибудь. Зарплату пророку! Зри!

Действительно, на другой стороне улицы щуплая бабулька с хозяйственной сумкой в руках подошла к старику. Что-то спросила у него, согнувшись пополам. Юродивый только на секунду глянул на нее, потом быстро ответил, и снова стал смотреть на песок. Бабулька, по всей видимости, оторопела, и долго стояла, прижав ладонь к открытому рту, словно боялась, что вылетит из него какая-то страшная тайна.

- Может, он её просто послал? – сделал предположение Колокольцев.

- Дальше смотри, - отмахнулся Бутман, наводя объектив фотоаппарата.

Старушка, между тем, пришла в себя, перекрестилась и полезла в сумку. Достала оттуда нечто съестное, положила сначала на стол, потом под стол. Затем неторопливо вынула из кошелька смятую купюру и сунула старику в карман. Сам мытарь к происходящему оставался внешне равнодушен.

- О! Вот и акт безвозмездной передачи! – восторжествовал Бутман, щёлкая камерой. – Ты-то хоть снять успел?

Юродивый до сих пор на все эти действия журналистов не обращал никакого внимания. Но вдруг он посмотрел прямо в объектив Бутмана. Посмотрел внимательно и долго.

- Ё-прст… - как-то жалобно всхлипнул вдруг Бутман, ноги его подкосились, и он упал на асфальт.

- Стас, ты чего? – изумился Колокольцев, но Бутман не отвечал, на губах у него выступила белая пена, глаза закатились.

Виталий Колокольцев выронил свою камеру, захлопал себя по многочисленным карманам, наконец, вынул из кармана непослушный от суетливого беспокойства сотовый телефон и стал вызывать неотложку. Вокруг начали собираться люди. А юродивый на другой стороне улицы продолжал смотреть на песочные часы. Он только что их перевернул.

* * *

- Пап, а нельзя мне в обычную школу? Туда, где Артем и Васька? Обязательно в эту гимназию? Форма ещё эта дурацкая…

- Нет, нельзя, Ваня. В обычной школе тебе будет труднее, поверь мне. И Артем и Васька тебе не помогут.

- А почему им в эту гимназию нельзя?

- Почему нельзя? Можно. Пусть их родители оплатят обучение – и никаких проблем.

- Ты же знаешь, что они не могут столько платить за учебу. А ты не можешь оплатить?..

Андрей Иванович отвернулся к окну. Там, еле плыла вдоль улицы пробка. «Гужва», как говорил сербский партнер Светозар Ерич и сербское слово, с точки зрения Андрея Ивановича, было куда более точным. Гужва – и сразу представлялось такое скопление машин, что поток их не мог бы двигаться вообще ни в одну сторону. Но русская пробка едва плыла, как будто её за отсутствием штопора проталкивали через горлышко бутылки пальцем, ползла, уныло порыкивая и разноголосо сигналя. Вместе с пробкой плыл над мостовой усталый от жары и лесных пожаров август. Лето еще дышало полной силой, но осень, как ежегодная старость, уже вкраплялась то тут, то там желтеющим листом на пыльной кроне тротуарного клена или чахлой липы. Jaguar XJ защищал от жары, от пуль, от посторонних глаз, но не мог защитить от перегруженных автомобилями улиц. И бессмысленно было торопить водителя, а по совместительству - телохранителя Сашу, который и без того заметно нервничал и поминутно спрашивал, как будто его вопрос мог что-то изменить:

- Не опоздаем, Андрей Иванович?

- Подождут, - вздыхал Андрей Иванович.

В конце концов, это он, Андрей Иванович Крылов, вбухал в эту гимназию пару миллионов долларов, а теперь вёз туда учиться своего сына. Так что и директор, и завучи и кто там ещё? – подождут… К ним едет учиться сам Иван Андреевич Крылов. Не великий русский баснописец, конечно, но, как показывали заказные Андреем Ивановичем генеалогические изыскания, вполне возможно пра-пра…правнук того самого - пусть и по линии дочери его кухарки Саши.

Нанятые историки ретиво перерывали архивы и метрические книги. Говорили, вот-вот всё прояснится до конца, но Андрей Иванович понимал, что тянут время, дабы, в свою очередь, тянуть из него деньги. Но – платил. Тем более что просили они за работу сущие пустяки. Пусть роют… Ведь не зря в их роду уже несколько поколений каждый второй отец называл своего сына Иваном, а каждый первый Андреем, хотя отца известного баснописца и Действительного члена Императорской Российской академии звали Андреем Прохоровичем. Отчество «Прохорович», с точки зрения Андрея Ивановича, звучало, в лучшем случае, по-купечески.

- Эх, надо было через дворы, - сетовал Саша.

- Подождут, - упрямо отвечал Крылов-старший.

- Надо было вообще туда не ехать, - вставил своё мнение Ваня.

- Лебедь, рак и щука, - определил родственную аналогию Андрей Иванович.

- Я бы тоже сегодня не поехал, - сказал вдруг Саша.

- Чего так? – вскинул бровь Андрей Иванович.

- Вадимыч сказал, что Скворковский что-то замышляет. Надо бы сначала всё пробить. Повременить…

- Саш, рули, а?.. – напомнил Крылов-старший охраннику, что он ещё и водитель.

- Было бы куда рулить… - буркнул в пробку за лобовым стеклом Саша.

Скворковский действительно ни с того, ни с сего стал требовать какую-то мифическую «свою» долю акций, но реального бойца, как полагал Андрей Иванович, он собой не представлял. Совдеповский бухгалтер, нашестеривший себе у олигархов денег, стал его партнером, когда не хватало средств на покупку целлюлозно-бумажного комбината. Можно было взять без проблем кредит, но Крылов поддался на тихие уверения Михаила Осиповича Скворковского, который знал вокруг этого комбината все заходы-выходы. Дело действительно обстряпали очень быстро, но впоследствии Скворковский начал всё выше ценить свои заслуги. Крылов предлагал ему отступного, тем более что первая волна кризиса уже пошла на спад, деньги появились, но тщедушный Михаил Осипович вдруг упёрся и стал проявлять гонор. Интересно, гонор и гонорар – одного корня?

В потоке других дел у Крылова всё никак не доходили руки расставить все точки над “i”, но вот намедни начальник охраны, старый аналитик еще кагэбэшной закалки Петр Вадимович Конев, сообщил, якобы Скворковский что-то затевает. Андрей Иванович отмахнулся: мол, что он может затевать? Кто за ним стоит? Да и не девяностые уже… Конев всё же настаивал на усилении бдительности.

- Бдите! – еще раз отмахнулся Андрей Иванович.

Крылов отогнал от себя назойливые мысли о назойливом Михаиле Осиповиче, и вернулся к мыслям о сыне.

После месяца, проведенного у бабушки, Ваня сильно изменился. Играл в обычном дворе с обычными ребятами. Хоть и под пристальным надзором Дюши (так Ваня называл приставленного к нему с детства молчаливого, но доброго рукопашника Эдуарда), хоть и под сюсюканье бабы Лены, но все же – в обычном дворе… С обычными дворовыми пацанами… Чему они там могли его научить? И Андрей Иванович не без раздражения начинал вспоминать свое дворовое детство. И первую сигарету, и скабрезные истории старших ребят, и подсматривание в женской бане, и нерезкие черно-белые фотографии-порнографии, и много ещё чего… И с опасением смотрел на сына. Эх, мама, ничего ты в нынешней жизни не понимаешь! «Мальчик должен расти, как все», передразнил мать в воображении Крылов-старший. Какие все? Что осталось от всех? Никаких всех, каждый за себя! Представить трудно, что сейчас происходит в обычных дворах, какие разговоры они ведут? Дюша, правда, докладывал, что заурядные, как во все времена. Только сленг обновился. Но из Дюши слова не вытянешь, даже того же сленга, а вот Ваня теперь просится в обычную школу.

- Да нормально, - только-то и сказал в ответ на такой расклад Дюша, которому, похоже, больше нравилась теория бабушки, что дети должны расти, как все.

Иван Андреевич Крылов априори не может быть как все! Да и надежды подавал соответствующие, опережая сверстников в развитии.

Маленький Ваня, между тем, смотрел с тоской на едва двигавшийся пейзаж за окном. Он вдруг всполошился, прилип лбом к стеклу.

- Пап, смотри! Кто это?

Андрей Иванович вынырнул из своих размышлений и с досадой посмотрел вслед за взглядом сына.

На тротуаре он увидел пожилого седого мужчину, который сидел на пластиковом ящике перед журнальным столиком. На столике, вопреки ожиданиям Андрея Ивановича, была не плошка для подаяния, а песочные часы. Старик внимательно смотрел, как течет из одной колбы в другую песок. Мимо проходили люди, некоторые останавливались, с интересом смотрели на него, другие что-то спрашивали и старик, почти не глядя на них, что-то им отвечал.

- Кто это? – спросил Ваня.

- Юродивый какой-то, - пожал плечами Андрей Иванович. – Очередной нищий. А этот, судя по всему, ещё и юродивый. Таких сейчас много.

- А почему таких сейчас много? – задал неожиданный вопрос Ваня.

- Н-ну… - растерялся Крылов-старший, - время такое. Кто-то не хочет работать, кто-то не может найти работу, кому-то нравится такая жизнь…

- А зачем ему песочные часы? – не унимался Ваня.

- Да откуда мне знать! – уже с раздражением ответил Андрей Иванович.

- Это у него «ролексы» такие, - хохотнул на переднем сидении Саша.

- Песочные часы – самые точные, они всегда показывают, что времени уже не осталось. Раз - и пересыпалось. – Вдруг почти философски заключил Ваня.

- Ты это не в песочнице почерпнул? – удивился отец.

- Нет, сейчас придумал. Чем вообще точнее измерять время? Стрелками на пружинах? Песком? Может, водой? Или вон, - Ваня кивнул на одинокую белую дымку над домами, - облаками?

- Можешь считать, что собеседование в гимназию ты уже прошел, - Андрей Иванович даже поджал губы. Таких суждений от семилетнего сына он, похоже, не ожидал, хотя исправно платил всяческим репетиторам.

- Все часы врут! – сделал совсем неожиданное заключение Ваня. – Вот я когда тебя жду с работы, они еле-еле идут. А когда я опаздываю, как специально, торопятся.

- Солнечные часы – самые точные, - проявил свои познания Саша и тут же выругался на черную «девятку», которая лезла буквально на капот из соседнего ряда: - Да куда ж ты прёшь, зубило, катафалк с трубой! Попросись, как положено! Навешают черных штор, точно, как катафалки!

- Да пропусти! – махнул рукой Андрей Иванович. – Может, человеку очень надо.

- Так нам, вроде, тоже надо, - буркнул Саша, но «девятку» вперёд пропустил. – Во … - и тут он с трудом умолчал явный мат, который не мог позволить себе при Иване Андреевиче. – И чё теперь? – «девятка» вдруг замерла, как вкопанная, и пока Саша пытался понять, что дальше, он даже не успел подумать о пистолете.

Из «зубила» с обеих сторон выскочили крепкие парни в масках-балаклавах, один с кувалдой, другой с пистолетом. Первый с маху разбил лобовое стекло «Ягуара», а второй, в упор выстрелил в Сашу, затем навел пистолет на Крылова-старшего. Андрей Иванович все же успел среагировать. Он буквально упал на Ваню, смог открыть дверцу с его стороны, вытолкнуть сына на горячий асфальт и крикнуть:

- Беги, Ваня! Беги только не домой! Беги к… - пуля, пробившая его голову, разорвала не только височную кость, но и фразу.

Но Ваня уже бежал между рядов машин. Бежал, задыхаясь от ужаса и напряжения. Двое в масках кинулись, было, за ним, но совсем недалеко в соседнем ряду оказалась машина ДПС, из которой с пистолетами навстречу им выскочили два полицейских.

- Брось оружие! – крикнул один из них.

Но брошенной в их сторону оказалась только кувалда, которая, не долетев, вмяла крышу маленького красного «Матиза». Девушка за рулем наноавтомобиля даже не успела испугаться. Она только задрала голову, и смотрела, на появившуюся с грохотом внушительную вмятину. Парни в масках уже бежали в другую сторону, оставив в качестве трофея полицейским свою машину.

Ваня всего этого не видел. Вырвавшись из ползущего автомобильного потока, он бежал теперь по тротуару, успевая плакать, петляя между равнодушными прохожими и теми, кто остановился, пытаясь осознать только что увиденное. Слёзы застилали глаза, а мир потому расплывался, размазывался, да и видеть этот страшный гадкий мир не очень-то и хотелось. И всех этих взрослых, которые его сделали таким…

Остановил Ваню столик с песочными часами. Ваня полетел кубарем вместе с ним, на какое-то время распластался на асфальте, затем сел и с ненавистью повернулся к сидевшему на ящике старику. Их взгляды встретились.

- Что!? Что ты тут свой дурацкий стол расставил!? – прокричал ему Ваня, увидел рядом с собой чудом уцелевшие песочные часы, схватил и швырнул их в старика: - Сидишь тут - время меряешь, а там моего папу убили! Понимаешь, гад!? Понимаешь!? – Он попытался подняться, чтобы бежать дальше, но схватился за ногу, снова сел и заплакал навзрыд.

Старик, молча, подошел к нему, взял мальчика на руки и, оглянувшись по сторонам, шагнул в арку двора. Песочные часы, что ударились о стену дома за спиной старика, снова не разбились, лишь покатились по тротуару и скользнули в земляной квадрат, из которого, как предполагалось градостроителями, должно было расти дерево. Дерева в этом месте не было, зато удивительным образом встали на его месте песочные часы. В верхней их чаше песка почти уже не было…

* * *

- Слышь, старый, ты тут правду-матку рассказываешь? – два крепких мужчины остановились у ящика с песочными часами.

На вид им было чуть более сорока. Одеты модно, держались независимо. По всему было видно, из оставшихся в живых после криминальных войн девяностых годов.

Старик дремал. Это с ним случалось не так часто. Видения покидали его, и он тут же засыпал, но сон его был чуткий, пружинистый. Так спит оружие со взведенным затвором. Но он никогда не подавал виду, что пружина уже выстрелила…

- Митяй, да зря мы сюда пришли. Алкаш обычный, - выразил сомнение второй.

- Подожди, Лёня. Не мороси. Верные люди сказали. Щас мы его потревожим. Э, Мытарь! - Митяй носком модного ботинка брезгливо подтолкнул ногу старика.

- Смотри, хоть и поношенные, но «адидасы», - подивился обуви мытаря тот, которого звали Лёня.

- Вы, правда, хотите знать то, зачем пришли? – открыл глаза старик, будто и не спал.

- Ну, - присел на корточки Митяй и ехидным видом продолжил: - А зачем мы пришли?

- Ты бы сначала за невинную девочку в своем гостиничном номере покаялся, - спокойно сказал мытарь.

Митяй судорожно сглотнул. По лицу его пронеслась целая гамма эмоций: от страха до ненависти.

- Так это когда было, двадцать лет прошло, - он с трудом сдержал себя, видимо, всё же кто-то подготовил его к такому повороту событий.

- Там нет срока давности, - старик глазами указал на небо.

- Она сама пришла, я её силой не тащил, - Митяй держался из последних сил, Лёня, покусывая губы, наблюдал за этим странным диалогом.

- Она за помощью к тебе пришла, поверила.

- Ну так, бабла я ей достаточно отвалил, тут не упрекнёшь. Потому, небось, и не заявила.

- Ты думаешь, деньги решают всё?

Митяй вдруг язвительно скривился, нашарил во лбу мысль и выдал на гора:

- Слышь, дед, ты, может, подскажешь, где она? Я поеду, найду, женюсь на ней!.. А? – он повернулся за поддержкой к Лёне. Тот послушно хохотнул.

- Мы даже вместе женимся, - подтвердил Лёня.

- Она умерла, когда рожала твоего сына. Ты сироту обидел…

- Чё? – прищурился Митяй. – Ты чё мелешь, старик?!

- Аборт делать не стала. Долго её уговаривали. Но для неё Бог был, а для тебя - нет. – Мытарь вздохнул и снова закрыл глаза, словно собирался продолжить сон. В это время последняя песчинка упала из верхней чаши часов, и он, в то же мгновение, не открывая глаз, перевернул их. Митяй и Лёня, заметив это, удивленно переглянулись.

- Ты хочешь сказать, у меня есть сын?

- Да, - не открывая глаз, ответил мытарь, - его зовут Дмитрий, только назвали не в честь тебя, он восьмого сентября родился, и его назвали в честь Дмитрия Донского.

- Дмитрий Дмитриевич, значит, - Митяй вдруг посерьезнел, снова повернулся к Лёне, - слышал? Дмитрий Дмитриевич… А у меня ведь нет никого. Знаешь, Лёнь, я теперь понял, почему Ленка умерла. Ведь сколько я тогда клиник оплатил… А все потому, что та умерла, даже не помню, как её звали.

- Ольга, - напомнил старик.

- Ольга… - повторил Митяй.

- Санта-Барбара какая-то, - покачал головой, покусывая губы, Лёня. – Слышь, Мить, а почему ты ему вообще веришь? Может, ему денег дали, а тебя специально к нему и отправили. Почему ты ему должен верить?

- Потому что тебе верить нельзя, - не открывая глаз, сказал старик, - он, когда у тебя денег на последнюю операцию для жены просил, ты что сказал?

Лёня замер на полу-вздохе. За него ответил Митяй, выдавливая слово за словом:

- Что его Ржавый кинул, и денег у него нет. Правда, Лёня? – Митяй злобно вскинул бровь.

- Мить, да ты кому веришь-то? Он щас тебе наплетёт! Да и доктор же сказал, что бесполезно…

- Вот с этого начинать надо было, - мытарь открыл один глаз, посмотрел им на Лёню, который точно растаял и обвис.

- Мить, да мне не жалко… Да я для тебя всё отдал бы…

- Ясно, - коротко с горечью в голосе подытожил Митяй.

- Сына найди, - мытарь открыл второй глаз и теперь смотрел в упор на Митяя, - он на Кавказе. Служит. Успеешь его найти живым, сам живым вернешься, тогда скажу тебе, зачем ты сегодня приходил.

- Так там, вроде, война кончилась, - несмело усомнился Митяй.

- Где? На Кавказе? – устало спросил старик. – Ещё в девятнадцатом веке… Не слышал?

Митяй поднялся на ноги, посмотрел вдоль улицы так, словно там можно было увидеть и прошлое и будущее. Теперь перед стариком стоял совсем другой человек. Совсем не тот, который подошел к этому месту несколько минут назад. Лёня за его спиной прокусил губу до крови, хотел, было, сплюнуть под ноги, но неожиданно для самого себя подошел к урне.

- Слышь, Мытарь, а мне сказали, что ты сумасшедший, - сказал Митяй, всё так же высматривая даль улицы.

- Я и есть сумасшедший. У меня даже справка есть, - не моргнув, ответил старик и перевернул часы.

- Ребята, вы тута ещё долго? Я вот ему поесть принесла, - жизнепышущая старушка, что была лет на двадцать старше мытаря, появилась на месте действия с полиэтиленовым пакетом.

- Соседка дала, а говоришь: ты принесла, - сказал, глядя на бегущий песок, мытарь, но старушка не смутилась.

- Так а чё такого? Ну, дала соседка. Отнеси, говорит, юродивому нашему. Если никто не отнесет, так и будет целый день некормленым. Меня-то чё попрекать. Ты уж мне всё сказал. Во всём покаялась! Вчерась причащалась. – Доложила бабулька, явно довольная собой.

- Ты вот что, - мытарь достал из нагрудного кармана рубашки мятую купюру, которую положила туда предыдущая бабушка, - возьми эту бумажку и отнеси в двадцать седьмую квартиру, отдашь Ирине. Ей надо.

- Ладно, отдам, - кивнула старушка, взяв деньги.

- Не затягивай, там шибко надо.

- Да чего я? – почти обиделась старушка. – Щас и отнесу. Там тебе вот щи овощные, и это, рыбка. Камбала. Хлеба. А вот вареного мяска я от себя положила. Так что не всё ты, провидец, видишь.

- Не всё, - спокойно признал мытарь, - просто мясо не мне.

- Кому ж?

- Ване.

- Какому Ване?

- Какому надо.

- А, - сделала вид, что поняла старушка.

Митяй наблюдал всю эту сцену с откровенным интересом. Потом вдруг достал из кармана ещё несколько купюр и протянул старушке.

- Возьми, отнеси Ирине из двадцать седьмой квартиры.

Старушка вопросительно посмотрела на мытаря. Тот кивнул:

- Возьми. Теперь хватит.

Митяй с улыбкой покачал головой.

- Поехали, - кинул он Лёне и устремился к машине, что была припаркована неподалеку.

Мытарь внимательно посмотрел им вслед и снова стал следить за течением песка в часах.

- Есть-то - будешь? – напомнила о себе старушка.

- Иди уже, - вполголоса ответил он.

* * *

Ваня проснулся.

Немного ныла разбитая коленка. Мальчик задрал штанину, погладил ее, заметив, что рана уже покрылась коростой. Он сел на кровати, на которую положил его старик, удивленно осматриваясь в полутемной квартире.

Почти никакой мебели. Кровать, стол, стул, шкаф, тумбочка, на ней две книги… Ваня пытался понять, чего ему особенно не хватает в этом интерьере. Когда понял, даже приоткрыл от этого понимания рот: в квартире не было никакой техники: компьютера, телевизора, музыкального центра… Даже радио старинного не было. На окнах – плотные, как брезент, шторы. В углу на стене, на резной, явно древней полочке иконы. Под ними горит лампадка. Кажется, весь свет, который есть в этой комнате, исходит от этой лампадки. Ване не стало страшно в этой мрачноватой, с его точки зрения, квартире, чему он даже удивился. Он чувствовал себя в безопасности, но вспомнив, что совсем недавно его отца и водителя Сашу убили, и самого Ваню хотели убить, тихо, чуть всхлипывая, заплакал.

В это время в малюсенькой прихожей открылась железная дверь, и на пороге появился старик. Он вошел в комнату, зашуршав полиэтиленовым пакетом, стал выкладывать из него какие-то продукты.

- Это ты? – узнал старика сквозь слезы Ваня.

- Я, - глухо ответил старик.

- Это всё из-за тебя! – Ване нужно было найти виноватого, и ближе всех был старик. – Я на тебя папе показал, и он отвлекся, и Саша отвлекся и пистолет не успел достать. Из-за тебя!.. – последние слова Ваня выкрикнул с такой силой, будто это сам старик стрелял в папу, Сашу и самого Ваню.

Старик повернулся к нему, сел на корточки и также тихо сказал:

- Я не знаю, может, и из-за меня.

Он даже не собирался оправдываться, и это возмутило Ваню до такой степени, что он буквально подпрыгнул на кровати.

- Гад! Гад! Гад! – крикнул Ваня в лицо старику. – Гад сумасшедший!

- Вот это точно, - согласился старик.

- Ы-ы-ы!.. – больше мальчик ничего ни говорить, ни кричать не мог. Старик был ему непонятен настолько, что это перевесило страх снова выйти на улицу, и Ваня бросился к двери. Мытарь молча наблюдал, как он пытается открыть замок, не справляясь с его каким-то внутренним, известным только одному старику, секретом.

- Ы-ы-ы!.. – Ваня бил кулаком в стальную дверь. – Гад! И все у тебя гадское!

- Вань, ровно через шесть секунд я сам тебе открою эту дверь, - старик неожиданно появился за его спиной. В голосе его звучала правда, и звучала так, что Ваня вдруг успокоился неожиданно для самого себя. Повернулся лицом к старику.

- Начинай считать, - дал команду мытарь. – Уже один.

- Два, - продолжил Ваня, - три, четыре, - всхлипнул-вздохнул, - пять, шесть…

Старик резко выбросил руку к замку за спину мальчика и с неприсущей для пожилого человека силой толкнул дверь в подъезд. Она буквально выстрелила навстречу лестнице, по которой в это время бежал молодой человек. Ваня его не видел, не слышал, как с одной из верхних площадок ему сквозь слезы что-то кричит пожилая беспомощная женщина, зато услышал, как с гулким ударом этот парень буквально расплющился о дверь мытаря, отлетел от нее и распластался на лестнице. Старик аккуратно отодвинул Ваню с прохода и вышел на лестничную площадку.

- Ты опять украл у бабушки пенсию? – спросил он лежавшего на лестнице молодого человека.

Тот, казалось, не дышал, и в ответ только простонал нечто невнятное. Ваня появился за спиной старика, рассматривая того, кто, по мнению старика, украл у бабушки пенсию. Услышал, как эта бабушка плачет где-то наверху.

- Поднимись наверх и верни. В следующий раз ты с этого места встать уже не сможешь, - предупредил парня мытарь и повернулся к мальчику.

- Кто это? – спросил Ваня.

- Игроман. Пытаясь разбогатеть, он проигрывает деньги во всяких игровых заведениях. И – не может остановиться. Тяга к этому настолько велика, что растоптав свою совесть, он крадет у своей бабушки последние копейки, оставляя ее без куска хлеба. Дурная страсть это называется.

Ваня с интересом рассматривал едва приходящего в себя игромана. С виду - нормальный парень лет двадцати пяти. Одет штатно: джинсы, кроссовки, футболка с надписью «White Horse», а вот лицо было разбито настолько, что его даже запомнить было нельзя.

- Ты можешь уйти, - сказал Ване старик, - я не вправе держать тебя. Если тебе есть куда идти, если есть тот, кто тебе поможет, иди… - старик вздохнул и пошел обратно в свою темную квартиру.

«Куда идти?», повторил внутри себя Ваня. И вдруг вспомнил последний крик отца: «Беги только не домой! Беги к…» Куда «к»?.. Куда, если не домой?

- Можно, я пока останусь? – спросил спину старика Ваня, шагнув следом в квартиру.

- Можно, - старик повернулся к нему лицом, - проходи, - и снова захлопнул железную дверь. – Надо еще твою ногу полечить…

- Да я не хромаю даже! А он точно вернет бабушке деньги? – кивнул на стальной лист двери Ваня.

- Вернет, - ответил старик так, что Ваня сразу поверил – вернёт.

- А как вас зовут?

- Люди почему-то называют меня Мытарем. Кто – вместо имени, кто – вроде как по роду занятий. Мытарь и мытарь.

- А кто такой мытарь?

- Ну, в древней Иудее мытари налоги собирали, их за это не любили.

- Но ты же налогов не собираешь? Почему тогда они тебя так зовут?

- Наверное, потому что я самый грешный…

- Самый грешный?

- Вот что… Пойдем-ка я тебя покормлю, - вспомнил старик.

* * *

Колокольцев пришел в больницу после четырех вечера, когда было время посещений. Но попасть к Стасу в палату оказалось не так просто. Еще на посту охраны его журналистское удостоверение вызвало целую бурю эмоций. Рослый детина в черной униформе, только глянув на слово «пресса», разразился негромкой, но весьма неприятной тирадой:

- Задолбали уже, журналюги, главный велел, вообще вас не пускать. Всё уже вам про этот живой труп сказали. На камеру лечащий всё сказал. Теперь что, из каждой газетёнки сюда ходить будут? Короче, главный приказал: никаких журналюг, тем более, гепатитных!

- Что значит, гепатитных? – не уловил Виталий.

- Желтушных, - охранник нагло сунул ему в нагрудный карман рубахи служебное удостоверение, которое когда-то вызывало уважительные взгляды и не таких чинов.

- Да я из «Аргументов и фактов»! – возмутился Колокольцев.

- Это в советское время были аргументы и были факты, а сейчас – ложь, галдеж и провокация, - обобщил верзила.

- Послушайте, - сломался вдруг Виталий и перешёл на просящий тон, - я не просто журналист, я друг Стаса. Мы вместе учились. Мне очень нужно его увидеть.

- А что там видеть? Лежит живой труп, глаза нараспашку, а что он ими видит – никто не знает.

- Почему вы его называете живой труп?

- Потому что, цитирую: пульс нитевидный, мягкие ткани отвердели настолько, что невозможно взять анализ или провести инъекцию. Короче, твой друг живое бревно. Ему даже катетер поставить не могут. Кое-как в рот кислородную трубку воткнули, и на этом лечение окончено.

- Что значит, окончено?

- Слышь, журналист, ты коллег своих с телевидения смотришь?

- Когда есть время…

- Ну так смотри новости. Там про этот удивительный диагноз-миагноз уже все уши прожужжали. Говорят, в медицине известен только один такой случай. И тоже - на территории России. В Самаре, аж в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. «Стояние Зои» - называется. Правда, врачи тогда говорили, что это какой-то неизвестный медицине столбняк. А наши - ничего не говорят. Надо, говорят, анализы сделать, а анализы взять нельзя. Щас все журналисты ищут парня, который его в больницу привез. Жаль, не моя смена была. Хотел бы я знать, как и где его так угораздило. Я в интернете-то прочитал, что у Зои той Божье наказание было. А у этого что?

- Как же так?.. – растерялся Колокольцев.

- Ну, ты журналист, найди того парня, пусть он тебе расскажет, а потом придёшь – мне расскажешь, а я тебя за это в его палату проведу, посмотреть. Больше там делать нечего. Раз посмотришь, второй не захочешь. Он как напоминание о смерти. Вкуриваешь? – Охранник окинул Виталия взглядом хозяина положения. А, может, и взглядом хозяина всего.

- Я и есть тот парень… - задумчиво сказал Колокольцев. – Я знаю, за что его наказали…

- Да ладно, вот только колпашить меня не надо! Если б ты был он, за тобой сейчас уже бы очередь телевизионщиков стояла. Тот его привез, а сам исчез. Хорошо хоть сказал, как этого зовут, адрес и прочие данные. А про себя сказал только, что коллега, и что были на задании… На каком задании?

- Мы городского юродивого наблюдали. Материал хотели сделать…

- Кого?

- Мытаря.

- Какого-такого мытаря? Он чё, чё-то моет?

- Похоже, что моет… - теперь уже Виталий посмотрел на охранника с чувством превосходства. – Знаешь, сколько мужиков работает охранниками в России?

- И скока?

- Шестьсот сорок тысяч, а по некоторым оценкам – миллион.

- И чё? – насторожился верзила, вскинул брови, даже по ежику русых волос на затылке прошла волна.

- Да ничё, - в тоне ответил Колокольцев, - на заводах работать некому, а тут целая армия бездельников.

Развернулся и пошел к выходу, только сейчас ощутив, как тяжелы и неприятны больничные запахи, пусть и стены отделаны кафелем или мрамором.

- Так это с вас, журналюг, начинать надо! – услышал он вслед. – Где те заводы?! Вы же всю страну обгадили, армию предали! Ты, поди, тоже вторую зарплату из ЦРУ получаешь! За аргументы и факты, которые они тебе подсказывают!

- Да пошёл ты… - процедил сквозь зубы уже на крыльце Колокольцев, но при этом ощутил какую-то стержневую правоту охранника. – Может, к главному пойти? – спросил он сам себя, оглядываясь на окна больницы.

В больничном парке дышалось чуть легче. Август нахмурился фиолетовыми тучами, стало прохладнее, но дождь, похоже, не собирался начинаться. Пыльная листва будто замерла в ожидании небесной влаги и порывов ветра, но так и осталась в этом промежуточном состоянии. Больные в спортивных костюмах и потертых пижамах заняли все лавочки, потому у Виталия не оставалось места подумать, взвесить всё.

- Поеду… - решил он на ходу и еще раз оглянулся на больничные окна: - Извини, Стас.

Поехать он решил на то самое место, с которого они наблюдали за Мытарем. Зачем? Точно он еще не знал. Во всяком случае, некое смутное представление о том, что надо дальше делать у него появилось.

- Напрямую спрошу, - подстегнул он сам себя, потом вдруг остановился, достал из сумки старую фотографию, позаимствованную у бессознательного Бутмана, и стал внимательно смотреть на военного.

- Не похоже… - человек на фотографии не был похож на злодея или тупого служаку. – Не похоже, - еще раз сказал Колокольцев и, сунув снимок в сумку, двинулся к припаркованному на стоянке автомобилю.

Когда он открыл дверцу, в недалеком храме ударил колокол. От неожиданности Виталий вздрогнул, и вдруг совсем в ином свете осознал, что он Колокольцев. Что с колоколом на звоннице они почти родственники. Благовест вдруг напомнил ему о чем-то родном, щемящем сердце.

- Пять часов, вечеря… - ответил колоколу Колокольцев.

И еще вдруг вспомнил знаменитую песню Башлачева. И, заводя двигатель, невольно запел одну из строф, что более других врезалась в память еще с тех времен, когда он видел Башлачева живым:

- Что ж теперь ходим круг да около
На своем поле как подпольщики?
Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь время колокольчиков… - и завершил: - Ну, поехали, Колокольцев, позвеним…

Одной рукой рулил, а другой уже искал на айпаде в «Яндексе» «Стояние Зои». И нашел быстро. И читал урывками на светофорах. И почему-то постоянно начинал с фразы в середине текста, которую произнес посетивший окаменевшую Зою иеромонах Серафим: "Теперь надо ждать знамения в Великий день! Если же оно не последует, недалек конец мира". А еще, успел разобрать слова патриарха: «Кто наказал, тот помилует…»

- Кто наказал, тот помилует… - повторял Виталий, и почему-то продолжал слышать удары колокола.

* * *

- Дедушка, а почему у тебя часы песочные? – Ваня открыл тумбочку и увидел целые ряды песочных часов.

- Ну, - мытарь присел на кровать рядом, - это наследство мое. От отца и мамы. Отец у меня на войне был. Да, на той самой, с Гитлером. Слыхал, небось?

- Угу, она началась двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года, - бойко доложил Ваня. – А окончилась девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. А потом еще японцев били.

- Это хорошо, что знаешь. Это здорово. Пока такие, как ты, ту войну помнят, Россия стоять будет. Но вот мой отец, он до девятого мая не довоевал. Ему в сорок третьем ноги ампутировали. Снаряд рядом разорвался. Так вот, а он был военным. Профессиональным. Проще говоря, ничего другого делать, как служить и воевать, он не умел. Понимаешь?

- Ага.

- Так вот, он, чтобы не быть нахлебником в семье, еще в госпитале стал учиться у одного часовщика, и научился ремонтировать часы. Любые часы ремонтировал. Стал потом лучшим мастером в городе. А мама у меня работала как раз в госпитале. А там знаешь, какими часами время процедур измеряли раньше?

- Этими! – догадался Ваня, показывая на песочные.

- Этими, - подтвердил мытарь, - и отец мне всегда говорил, что это единственный вид часов, которые нельзя отремонтировать.

- А солнечные? – усомнился Ваня.

- Солнечные – можно. Поставь новые камни правильно, или старые поставь. Понимаешь? А эти разбились, песок рассыпался… И всё…

- Точно, - осознал Ваня. – Как будто само время рассыпалось. Я папе сказал, что все часы врут… - Ваня хотел продолжить мысль, но образ отца, снова вызвал в нем чувство страшного горя… - Папа… - сказал Ваня, и глаза его снова наполнились слезами… - Зачем мы поехали в эту дурацкую гимназию?.. Я домой хочу… - он с надеждой посмотрел на мытаря.

- Нельзя. Тебе же отец сказал.

- Откуда ты знаешь?

- Я не знаю, откуда я знаю, но знаю, - вздохнул старик, и прижал голову мальчика к своей груди.

- Тебе не понять, - сказал сквозь слезы Ваня, - у тебя ведь никого не убили.

Мытарь закрыл глаза, и в который раз увидел мертвого мальчика, на груди которого стояли песочные часы. Из них вытекало время. Время, на которое мытарь опоздал к жене и сыну… Песок времени высыпался из сердца мытаря…

- У меня всех убили. – Глухо ответил старик. - И такого мальчика, как ты. Может, потому Господь и послал тебя ко мне…

- Всех… убили?.. – вопросительно повторил Ваня. – Кто?

- Бандиты. Думали, что мстят.

- Значит, мы с тобой родственные души, - по-взрослому решил Ваня.

- Выходит так, - согласился мытарь. – А ты знаешь, почему стреляли в твоего отца?

- Конечно, знаю, из-за денег. Он всегда мне говорил: сынок, если со мной что-то случиться, то только из-за денег. И повторял: помни, я зла никому не делал.

Мытарь только вздохнул.

- А может, мне к бабушке можно? – Ваня загорелся новой надеждой. - Ты бы с ней познакомился. Баба Аня хорошая. Дедушка умер. Оба дедушки умерли. Одна бабушка умерла. Мама от нас уехала за границу с другим дядей. Остались папа и баба Аня. Теперь и папы нет… - Ваня снова зашелся навзрыд, потом вдруг сам замер, откинул голову и просяще посмотрел в глаза старика: - Ну, может, к бабушке можно? Ты же всё знаешь?

- Не всё, - признался старик. – Всё знает только Господь Бог.

- А ты можешь творить чудеса?

- Нет. Чудеса творит Господь Бог. Иногда руками избранных. Чудес по заказу не бывает. Только по воле Божьей.

- А если я Его попрошу?

Старик промолчал.

- Сильно-сильно попрошу!

Мытарь глубоко вздохнул, посмотрел в сторону икон.

- Попробуем к бабушке, - сказал старик, - только пообещай, что будешь меня беспрекословно слушаться.

- Да! – встрепенулся Ваня, подскочил, бросился к двери. – Я обещаю! – крикнул уже оттуда.

- Подожди. Не торопись. Надо всё сделать правильно. И – обязательно помолиться. Ты умеешь молиться?

- Ну… Мы иногда с папой ходили в церковь. Свечки ставили. Папа со мной «Отче наш» учил.

- Тогда давай попробуем, - позвал старик, встав в красном углу на колени.

- Деда, а ты убил тех, кто убил твоих родных? – неожиданно для самого себя спросил Ваня.

Спина старика содрогнулась, он промолчал.

- Ты можешь убить тех, кто убил моего отца? Пообещай мне! – мальчик просил с надрывом в голосе.

- Я обещаю тебе одно, - ответил, не поворачиваясь, мытарь, - я никому не позволю причинить тебе зло. Давай помолимся, чтоб Бог нас не оставил.

- А почему!.. – вскричал, задыхаясь от обиды Ваня, - Почему Бог оставил моего папу!? Почему ему не помог!? Он что, не видел!? Разве так может поступить добрый Бог!?

- Ваня, - старик встал и повернулся к мальчику, - Бог дал человеку самое главное: свободу воли. И те, кто стрелял в твоего отца, использовали эту свободу во зло. И еще…- старик задумался… - Еще… - повторил он. – Ты же говорил отцу, что не надо туда ездить? Говорил?

- Говорил, - согласился Ваня.

- Саша говорил, что туда не надо ездить?

- Откуда ты знаешь про Сашу?! – удивился мальчик, хотя, казалось бы, уже должен был перестать изумляться.

- Саша говорил, что не надо сегодня никуда ездить? – повторил вопрос старик.

- Говорил, - всхлипнул Ваня.

- Кто, как не Бог, твоими и Сашиными устами пытался предупредить твоего отца. Но у него была своя свобода воли, и он сам принял это решение. Немного понимаешь?

- А… - Ваня искал слова… - Ну… Но если бы я был Бог, я бы превратил этих гадов в крыс! Я бы их молнией сжег! Раз – и всё! Потому что такие гады не нужны на земле!

- Вот поэтому мы с тобой и не Бог, - мытарь подошел к мальчику, взял его за плечи и привлек к себе. – В этом мире очень много горя и несправедливости. Но Бог этого не делает. Это делаем мы. И если мы с тобой начнем убивать или мстить, то зла станет только больше. Я слишком поздно это понял…

На этот раз Ваня сам прижался к мытарю.

- Но как же так?! – не мог смириться мальчик. – Нельзя ведь… Почему?.. Ты, правда, меня не бросишь? – он вскинул лицо вверх, глаза его полные слёз смотрели в печальные, бесцветные глаза мытаря.

- Пока я жив, не брошу, - ответил старик, и его глаза заметно увлажнились.

- Ты немного страшный, - признался вдруг Ваня.

- Я знаю. Внутри я, может, еще страшнее.

- Нее… неправда, - не согласился мальчик. – Пойдем, помолимся, - теперь уже позвал он сам. – А за папу можно помолиться?

- Нужно…

* * *

Митяй гнал машину, не жалея движка. Черной молнией Land Cruiser 200 выскакивал из неторопливой колонны, перепрыгивал из ряда в ряд, пролетал в последний момент на мигающий желтый…

- Ты куда? – спросил Лёня, что сидел рядом на пассажирском сидении.

- В аэропорт. В Махачкалу, в Грозный…

- Во-во… ты бы сначала спросил у этого брехуна, куда нам ехать.

- Брехун – это ты, Лёня, - зло прищурился на товарища Митяй. – Может, скажешь, он про тебя наврал? Пургу гнал?

Лёня только сморщился и покачал головой.

- Митя, да я за тебя… Но там действительно безнадежно было…

- Дело не в безнадежно, дело в том, что ты бабла пожалел. Для друга. Понимаешь? Это я тебя с нар вытаскивал. Помнишь?

- Помню, - поник Лёня. – По гроб тебе обязан…

- По гроб… По гроб Лены… - угрюмо продолжил Митяй.

- Ну что мне теперь, застрелиться?! – взмолился напарник.

- Успеешь… Слава Богу, много времени прошло, а то топтал бы я тебя сейчас… Да куда ты лезешь, олень! – переключился Митяй на водителя «Шкоды», что подрезал его из другого ряда.

- Баран! – с готовностью поддержал Лёня, но Митяй уже снова погрузился в свои мысли, даже убрал руку с клаксона, не стал сигналить обидчику.

Митяй сурово молчал, и Лёне явно было не по себе. А чтобы Митяй спустил вот так какому-то «оленю» на дороге – такого Лёня не помнил. С другом что-то происходило. Несколько слов старика поменяли человека в одночасье. Мытарь… Мытарь… «Не мытарьем, так катаньем», придумал каламбур Лёня, наблюдая в лобовое стекло, как Митяй петляет из ряда в ряд.

- Мить, так мы куда едем? Он же тебе ни хрена не сказал!

- Ты можешь никуда не ехать…

- Мить… Ну хоть скажи, чего ты задумал?

- Да всё просто. Раз он не сказал, значит - знал, как я поступлю. А я приеду в аэропорт и возьму билет на ближайший рейс на Кавказ.

- А дальше? Ну, прилетел ты?..

- А там пойду в ближайшую воинскую часть и буду искать солдата или офицера Дмитрия Дмитриевича…

- А фамилия у него какая?! – уже вскричал Лёня.

- А там… - Митяй выдержал паузу… - А там Бог поможет.

- И ты готов столько бабок выбросить, если не получится, на ветер?

Митяй от этих слов даже резко затормозил, отчего Лёня ударился лбом о переднюю панель.

- Лёня! Ты за все эти годы так и не понял, что деньги это мусор? Что намного важнее дружба, любовь, вера?!.

- У тебя вроде не было никакой Веры, - не понял испуганный Лёня.

Митяй посмотрел на него с добродушной улыбкой:

- Это точно, у меня не было никакой веры. А вот сегодня что-то… знаешь… всё сердце наизнанку. Сам Бог мне этого старика послал. – На глазах Митяя выступили слёзы, но тут же исчезли, словно он умел буквально всасывать их обратно. – Давит тут, - Митяй похлопал себя ладошкой по левой стороне груди. – Тянет. Такое чувство, что всему миру должен. – Он с надеждой посмотрел на друга, но потом безнадежно отвернулся на дорогу: - А… тебе не понять.

Лёня поджал губы. Внимательно посмотрел на своего товарища.

- Мить, ты - нормально?

- Нормально, Лёня, нормально. Может, нормальнее, чем когда-либо. Так ты со мной?

- Да куда я от тебя денусь! У меня ведь тоже никого нет… Жена, правда, есть…

- А денег? Денег не жалко? – ухмыльнулся Митяй.

- Нет, - на этот раз твёрдо сказал Лёня. – Дружба важнее, это ты главное сказал. Тоже мне как по сердцу саданул. Я себя дерьмом последним почувствовал. Прости меня.

- Бог простит. А я на тебя так и не научился злиться по-серьезному.

Митяй снова поддал газу. Машина послушно зарычала и рванулась, словно была продолжением стремящегося вдаль сердца Митяя. Совсем другого сердца. Иного, что было до встречи со стариком. Сердца, которого он не сберег и оставил где-то в далёком детстве.

* * *

- Деда Миша, - вдруг наобум позвал Ваня.

- Что? – вздрогнул и оглянулся мытарь, услышав свое имя из другой жизни.

- Я очень домой хочу. Хотя бы одним глазком посмотреть.

- Опасно это.

- Очень хочу, - тихо и безнадежно повторил мальчик.

Мытарь на минуту задумался, прикрыв глаза. Точно на минуту, потому что перевернул песочные часы на тумбочке, которые отмеряли именно одну минуту. Ваня заворожено смотрел на песок.

- Вот что, Вань, мы сходим к твоему дому, только пообещай, что ты будешь меня во всём слушаться.

- Обещаю, - твёрдо и спокойно сказал Ваня. – И к бабушке сходим?

- Сходим.

- Мы помолились, и Бог нам поможет?

- Поможет. Но вот что, - старик снова задумался, - если будет происходить что-то необычное, ты ничего не бойся, просто держи меня за руку. Хорошо?

- Хорошо, - и Ваня сам взял мытаря за руку, отчего старик заметно вздрогнул.

- Пойдём.

- Может, вызовем такси? – оживился Ваня.

- У меня нет денег.

- Совсем?

- Совсем.

- Никаких?

- Никаких, - улыбнулся старик.

- Тебе же приносят, - хитро прищурился мальчик.

- Я отдаю их тем, кому они нужнее. А у меня и так всё есть.

- Как можно жить без денег? А вдруг тебе надо будет в аптеку? Или кончится хлеб? Или одежду?

- А говорил, что Библию читал, хоть и детскую. Не помнишь, что говорил Христос? – Мытарь взял со стола Библию и сразу открыл ее на нужной странице Евангелия от Матфея и начал читать: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?

Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?

Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» - Мытарь назидательно дотронулся до макушки головы мальчика: мол, можешь себе росту прибавить? Ваня слушал.

- «И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут;

но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них;

если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!

Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться?

потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом.

Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам.

Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы». (Св. Евангелие от Матфея 6:25-34)

Ваня слушал внимательно, не перебивая… И потом вдруг очень мудро, совсем не по-детски сказал:

- Для того чтобы так жить, надо так верить, как никто не верит.

Старик улыбнулся, в глазах его сверкнули добрые лучики.

- Верно. Но еще вернее будет сказать: так все должны верить. Так и было. Вот только веру мы растеряли. Даже богоизбранный народ её не сберег.

- А ты? Так веришь? – спросил Ваня.

Мытарь опустил голову, тяжело вздохнул, потом сам посмотрел в глаза мальчика.

- Нельзя об этом спрашивать, Вань. Я просто живу. Грехи свои вспоминаю, да Господь на меня ещё одну обязанность наложил: другим людям о грехах напоминать. Хотя кто я? Сам грешник, паче других грешник.

- Он тебе Сам велел? – сомневаясь, спросил Ваня.

- Вот у тебя, что лучше всего получается? – спросил в ответ старик.

- Что? – сам себя озадачил Ваня. – Ну, я пока не знаю. Я быстро читаю, стихи быстро учу, задачи умею решать…

- Ну вот. Дал тебе Господь начала талантов. И потом у тебя будет главный талант, а, может, и не один. И твоя задача будет вернуть его Богу.

- Как вернуть?

- Добрыми делами с помощью этого таланта или дара.

- Так значит, и людям возвращать можно, если добрыми делами?

- Да. По делам и судить будут.

- И бабушка так говорит.

- Правильно говорит бабушка.

- Пойдём?

Старик задумчиво покачал головой из стороны в сторону.

- Вот, - Ваня достал из нагрудного кармана банковскую карту. – Это мне папа специально дал, если вдруг потеряюсь или деньги срочно нужны будут. На этой карточке много, но я могу снимать не больше тысячи долларов. Давай снимем оттуда немного денег. На машине быстрее будет.

Старик снова вздохнул, соглашаясь.

Ваня затащил мытаря в супермаркет, где он чувствовал себя, как рыба в воде, зато старик замкнулся, прижался к краю коридора между витринами многочисленных бутиков и, казалось, даже был испуган. В этом мире он был явно чужой. Как если бы в цветной фильм попал герой из черно-белого, оставаясь серым пятном на экране.

- Ты что, никогда не был в магазине? – спросил мальчик.

- Давно не был, - признался старик.

У одной из витрин, где располагался арт-салон, старик остановился, с изумлением глядя сквозь стекло на полотна современных городских художников. Брызги красок абстракционизма сменялись там антропоморфным геометризмом и подражанием Дали.

- Теперь так рисуют? – спросил мытарь.

- Это современное искусство, папа иногда покупал такие картины, - пояснил Ваня.

- Когда человек не может заглянуть вглубь души, то рисует кривым пером, или – черный квадрат – свою душу. Измененное сознание…

- Дело вкуса, так папа говорил.

- Дело вкуса… - повторил старик так, словно пробовал на вкус саму фразу и ее смысл, пожал плечами: – Человек создан по образу и подобию Божию. Эти, - он кивнул на те, где хоть как-то угадывались человеческие фигуры, - не похожи на людей.

- Деда, ты отсталый, - вздохнул Ваня.

- Я отсталый, - согласился мытарь.

- А хочешь мороженого? – вдохновенно спросил Ваня.

- Мороженого? – задумался старик, но Ваня уже кинулся вглубь магазина, где в центре коридора девушки в униформе торговали соками-фреш и мороженым. Оттуда он вернулся с двумя красочными пакетами, открыл их для себя и Мытаря.

- Пойдем, сядем вон туда, там лавочка.

Старик послушно пошел за мальчиком.

Потом они сидели и медленно ели мороженое. Старик иногда закрывал глаза, ожидая, когда откушенный кусочек растает во рту. Заметив это, Ваня спросил:

- Ты что, долго не ел мороженного?

- Лет тридцать, - признался старик.

- Ни фига себе! – удивился Ваня. – У меня даже бабушка раз в неделю ест мороженое. Вместе со мной.

В это время у прилавка с мороженым остановилась семья. Мужчина и женщина средних лет, и мальчик - возраста Вани. Они купили парню шоколадное мороженое, и, наблюдали, как он с удовольствием начал его облизывать. Отец и мать переглянулись, а потом нежно поцеловали друг друга.

- Ещё не всё потеряно, - тихо сказал старик.

Он не заметил, как на глазах у Вани появились слёзы. Мальчик, глядя на семейную идиллию, так и замер с мороженым в руках. Между тем, старик вдруг погрузился в свои видения. Он увидел, как мать у старенькой плиты жарит для них с отцом картошку на закопченной чугунной сковороде. Помешивает её. А они с отцом сидят за столом перед ополовиненной трехлитровой банкой с молоком и пустыми тарелками. Еще на столе - черный хлеб, репчатый лук и сало. Они сидят и подмигивают друг другу. Он – мальчик – на стуле, а отец на своём кресле-каталке. «Сейчас, милые мои, будет добавка», оборачивается с улыбкой мама, и отец вдруг, вращая руками колёса инвалидного кресла, выезжает из-за стола, и подъезжает к ней. Перехватывает мамину руку и целует её. Мать вздрагивает, на секунду замирает, а потом наклоняется к отцу и в ответ целует его в губы, зажмурив глаза. И оба они, улыбаясь, поворачиваются к сыну. И тогда мытарь, будучи семилетним мальчиком, понял без объяснений, без художественной и философской литературы, что такое настоящая любовь. Понял, и пронёс через всю жизнь. Так он любил и свою семью и готов был умереть за неё. Но всё получилось наоборот… Перед глазами кувыркнулись песочные часы. Старик спохватился, посмотрел, было, на Ваню, но того уже не было на том месте, где он сидел минуту назад. Он поднялся и стал высматривать его в суетливой толпе. Сделал несколько шагов в одну сторону, затем в другую, потом закрыл глаза, пытаясь уловить волну мальчика, и тут же уверенно пошел в нужном направлении.

Ваня стоял у ряда банкоматов, точнее, не стоял, а висел на воротнике своей ветровки, воротник же был в руке дюжего молодца в черной форме.

- Где карточку стырил? – выкручивал воротник охранник.

- Это моя, пусти, гад, фашист! – кричал Ваня.

Старик метнулся к верзиле и перехватил его руку. Было непонятно, что сделал своей кистью мытарь, но рука охранника разжалась, он удивленно посмотрел на старика.

- Ты чё, дед, твой малец?

- Мой, - сухо ответил мытарь.

- Твой? – голосом усомнился охранник.

- Этой мой дедушка, - всхлипнул рядом Ваня. – А ты – жирный говнюк!

- Ваня!.. – оборвал его мытарь.

- Слышь, дед, ты воспитанием займись, а то хамит он сильно. Из уважения к твоим сединам события не развиваю. Не каждый день тут мальцы по тридцать штук за раз снимают, сам понимаешь. Вот и высмотрел его.

- Извини, - попросил старик, затем взял Ваню за руку, и повёл к выходу.

Охранник с видом педагога покачал головой им вслед.

- Зачем ты говоришь такие слова? – спросил мытарь Ваню.

- А ты, дедушка, никогда не ругаешься, даже когда тебе делают больно? – вскинулся Ваня.

- Перестал. Перестал, когда понял, что такими словами зло не остановить. Скорее – наоборот…

- Дуракам надо говорить, что они дураки! Чтоб не задавались! – уверенно возразил Ваня.

Мытарь вдруг остановился и присел перед ним на корточки.

- Вань, если б все были умные, то нарушилось бы равновесие. Господь делает всё так, чтобы было равновесие. Гармония, понимаешь?

- Я-то понимаю, - зло прищурился Ваня, так, что и слёзы высохли, - а ты – нет. Папа говорил, что теперь дураки везде – у власти, на производстве, в бизнесе. Везде дураки. И они стали главными. Потому и стране так плохо. Потому что дураки даже воруют по-дурацки. Папа так говорил, а папа умный. Он сам все деньги свои заработал! И если молчать, дураки совсем всю планету разрушат. Вон, американский президент Буш Австралию от Австрии отличить не может…

- Правда? – удивился мытарь.

- Ещё какая. Я по телевизору видел, как он сказал.

- А знаешь, в твоих словах есть истина, - неожиданно согласился старик, - гармония давно нарушена, нет равновесия, самое страшное, когда дураки командуют армиями. Но если называть их дураками, они только обозлятся и будут совершать ещё больше зла.

- И что тогда с ними делать?

- Учить… Ты вот в школу еще не пошёл, а уже прямо как философ рассуждаешь.

- Папа тоже так говорил. – И грусть снова вылилась на лицо мальчика.

- А теперь скажи, зачем тебе такие большие деньги? Которые ты взял на банкомате?

- Мало ли… Вдруг нам что-то понадобится?

- Всё что нам понадобится, нам Бог даст.

- Бережёного, дед, Бог бережёт! Деньги лишними не бывают.

Старик только вздохнул в ответ, и они, взявшись за руки, двинулись к выходу.

* * *

Вечерело. Солнце уже упало за гряду высоток на западной окраине города, и его густо-оранжевые лучи пробивались только по сквозным проспектам. А на старых улочках, где рядом с дворянскими и купеческими особняками стояли новорусские новоделы, уже царил мягкий сумрак, возвращая их в прошлое. Казалось, вот-вот и процокает вдоль по улице пролетка с дремлющим кучером на козлах.

Колокольцев шел следом за стариком и мальчиком. Машину он бросил у дома, где припарковался таксист, что привез сюда старика и мальчика, и теперь журналист, что называется, дышал им в спину. Виталия одолевали вопросы, на которые не терпелось получить ответы. Откуда взялся мальчик? Кто он старику? Куда они идут? А самого себя он представлял в большом городе этаким маленьким человеком – образом из классической русской литературы. Нет, конечно, не смиренным Башмачниковым, «заболевшим шинелью», ну, может, на худой случай Мармеладовым… Хотя нет, не по возрасту, да и не допился еще. А хотелось бы быть лесковским Иваном Северьяновичем Флягиным.

В перспективе Колокольцев и сам подумывал написать роман, тем более, что ему казалось, он знает основной рецепт читаемого ныне романа: берешь того самого маленького человека и бросаешь его, буквально размазываешь в мистической реальности фабулы, подсыпая, как приправы, детали современной окружающей действительности, что сама по себе уже виртуальна по содержанию, обильно перчишь текст сексом, возможно, ненормативной лексикой и сленгом для создания у читателя ощущения родной реальности, а завершить все эти навороты можно ничем. Просто ничем. Как журналист, Колокольцев имел неплохую «руку», писал быстро, грамотно, интересно. И не без оснований полагал, что сможет перенести это умение и в художественную прозу. Во всяком случае, когда он читал романы современных писателей, скажем, Павла Крусанова, Алексея Иванова или Захара Прилепина, он не видел в них чего-то такого, чего не мог бы сделать сам. Или так ему казалось? Начитанный ум многим не дает покоя, но не всегда является основой или подспорьем таланта. Иногда – наоборот…

Когда-то ему пришла мысль, что современная «магазинная», как он называл ее, литература прохладна. Как в Писании: если ты не холоден и не горяч… Далее, по тексту. Так вот, эта литература была ни холодна, ни горяча. Она могла быть интеллектуальной, насыщенной, витиеватой, но она не оставляла в душе след, как те книги, которые он читал в детстве. К примеру, «Тарас Бульба» Николая Гоголя, или «Два капитана» более близкого к современности Вениамина Каверина. А уж «Белый Бим черное ухо»!.. Что-то писатели добровольно и, следуя моде, утратили. Постмодернизм большей частью базировался на цинизме, холодном интеллектуализме, беспечной иронии и пустоте. Отсюда - «Чапаев и пустота» Пелевина. Так опытный патологоанатом копается в мертвом теле, талантливо и…равнодушно. Он точно определит, отчего умер данный индивидуум, но не заметит, как вымрет человечество.

«…Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает время, когда непременно надо хоть куда-нибудь пойти», пролетала в сознании заученная еще со школы фраза всё того же Мармеладова. Колокольцев как раз переходил улицу, и, вспомнив, чем кончилась жизнь Семена Захаровича Мармеладова, встал, как вкопанный и запоздало осмотрелся по сторонам – не летит ли на него автомобиль или та самая пролетка. Улица была пуста…

Потом глянул на свое отражение в витрине. Нет, не похож он на маленького человека. Метр восемьдесят семь, в ботинках Ecco сорок третьего размера, в ветровке Bugatti, в классических джинсах Wrangler… Нет, во всем этом и при таких габаритах нельзя быть маленьким человеком. А может, вдруг резанула Колокольцева свежая мысль, все эти импортные обмотки на бренном теле и есть шинель Акакия Акакиевича Башмачникова в современном ее исполнении? Нет, скорее, он человек-ящик от Кобо Абэ… Во всяком случае, на лице написано: я замкнут сам не себя. Хотя печать ярковыраженного эгоизма сегодня читалась на лицах у многих. Печать времени или та самая печать конца времен? Офисный планктон, несомненно - разряд маленьких людей, но в мире он держит себя так, как будто планктон поедает китов, а не наоборот.

Разница между тем маленьким человеком, который у русских классиков, и современным в том, что нынешний маленьким себя не считает. Он затерян в мегаполисах, он размазан по суете, он, по сути, трафарет с миллионов других, он безграмотнее своих предшественников, несмотря на то, что умеет жать «клаву» на ноутбуке, он самовыражается в интернете, что придает ему внутренней значимости, но способен ли он к состраданию, как тот же Мармеладов? «Бухать он может больше и дольше», невольно пришло на ум Колокольцеву. А Мытарь – это маленький человек? Возможно, его тоже раздавила бурная эпоха, а Бог наградил его каким-то удивительным даром. Эта мысль пришла в голову уже, как озарение. «…Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти», снова повторил внутри себя Колокольцев. Куда же они идут?

Старик и мальчик, между тем, повернули в переулок, и Виталий, резко увеличив скорость, двинулся за ними. И тут же ему доказали, что он, не взирая на рост, человек маленький…

Увлеченный преследованием, погруженный в мысленный фон, он налетел на группу кавказцев, шедших навстречу. Получилось с его стороны как-то резко и нагло. И слева и справа зацепил по плечу, словно разбил пару.

- Э, ты чё, «Титаник»? – весьма неглупо предъявил ему один из тех, кого он толкнул.

- Извините, - буркнул под ноги Колокольцев и попытался двинуться дальше, как ни в чем не бывало, но его удержали за рукав ветровки.

- Чё, если кавказцы, чурки, борзеть можно? Ты, может, скинхед? – прищурился второй.

Всего их было пятеро. Все крепкие спортивные парни, около двадцати пяти. За минуту из такого, как Колокольцев, отбивную сделают. Смотрят с превосходством и явной насмешкой. Нет, бить не будут, но постараются максимально унизить. А ведь Колокольцев был почти в два раза старше этих джигитов, и от осознания этого представителю титульной нации было еще больше не по себе. Он даже не знал, кого больше презирал в этот момент: себя или зарвавшихся, не помнивших советского пусть и формального братства горцев.

- Я, кажется, извинился, - сказал маленький человек Виталий Колокольцев, не испытывая желания оказаться в одной палате с Бутманом.

- Кажется или извинился? - поймал его на слове тот, который назвал Виталия «Титаником».

- Если кажется, крестится надо, так у вас говорят? – усмехнулся еще один, стоявший поодаль. – Ну-ка перекрестись… Или ты во Всевышнего не веруешь?

- Парни, вам что надо? Мы будем сейчас религиозные проблемы обсуждать? – даже маленького человека можно вдавливать в землю до определенного предела. Колокольцев вдруг вспомнил, как в детстве с ребятами ходил драться район на район. Там, в общей толпе, где взвивались над патлатыми головами армейские ремни и велосипедные цепи, почему-то не было страшно. А что изменилось сейчас? То, что эти ребята не из соседнего района… И то, что ребята из района, где жил Колокольцев, сегодня не придут на помощь, даже если увидят, как его «трамбует» эта бравая пятерка. – Я извинился. – Жестко и с отчаянным вызовом повторил Колокольцев.

Казалось, конфликт был исчерпан, по глазам горцев было видно, что теперь Виталий может идти по своим делам. Но его вдруг осенило: «Маленький человек большой нации и большие люди маленькой нации».

- Это у вас самоутверждение такое? – вдруг спросил он. – Наехать на того, кто идет один, кто старше вас? В горах теперь так относятся к старшим? Или вам надо доказать создателям империи, что они уже на ладан дышат?

- Вот с этого места пападробнее, - тут же подхватил самый маленький, но, в тоже время, самый коренастый.

Он, высокомерно вскинув подбородок подошёл ближе, что могло означать только одно: Колокольцев на расстоянии удара.

- Я же говорил, он скинхед.

- Давай, излагай нам теорию расового превосходства.

И Виталию показалось, что он вот-вот начнет что-нибудь излагать, и ему абсолютно наплевать, чем всё это закончится. А начитанный мозг вспомнил стихи уважаемого Расула Гамзатова:

Когда я, объездивший множество стран,

Усталый, с дороги домой воротился,

Склонясь надо мною, спросил Дагестан:

"Не край ли далекий тебе полюбился?"

Эх, рассказать бы его этим джигитам!.. Да что они могут знать вообще о поэзии? Помнится сам переводы Гамзатова начал читать, когда услышал знаменитую песню «Журавли». Но сейчас более подходила другая строфа:

Не потому ль других надежд на свете

Милей одна мне - умереть в чести.

Пред памятью погибших я в ответе,

Душеприказчик сгинувших в пути.

Или вот эти:

Если трус я –

Любовь навсегда пусть минует меня.

Если жаден –

Толкните меня под копыта коня.



Если трус я –

Вовек мне пандура не брать, не играть.

Если жаден –

Мне гвозди с подков на земле подбирать…

Если трус я? Трус, не сомневался Колокольцев. Но есть у русских такой выброс, что сродни отчаянной отваге. Да и читали ли они Гамзатова? Знают ли, кто такой?

Дагестанский поэт подготовил русского к бою… с…

В тот момент, когда ситуация, казалось, должна была взорваться, как будто из-под земли вырос мытарь. Он взял за руку того – первого – и самого активного и заговорил с ним на непонятном Колокольцеву языке:

- Вучиз вуна тапарарна дидедиз,гъалиб хьана лугьуз акъажунрай?1

Кавказец оторопел, а старик уже обращался ко второму:

- Харжна вуна пул вахаз ракъурай,гила фикирзава нигай гахчудатla?2

Затем к третьему, самому маленькому, но коренастому:

- Квез айидай масса кlвалах авачни? Диде хтулдихъ вил галаз рекьизва,а вун чlуру кlвалахърихъ къвекъвезва3.

И тот опустил голову, как будто его уличили в самом постыдном поступке. Первый, словно спохватился, и тоже, склонив голову, глухо произнес:

- Багъишламиша , гьуьрметлу инсан.Чун хъфида. Чаз кlвалахар гзаф ама. Багьишламиша. – Затем повернулся в товарищам: - Чун хъфена…4

_________________________________

(перевод части: 1.- Ты зачем обманул свою мать, и сказал ей, что выиграл соревнования?

2.- А ты потратил деньги, которые послали сестре, теперь думаешь из кого их выбить?

3.- Вам что заняться больше нечем? У тебя бабушка умирает, очень хочет видеть любимого внука, а ты тут приключения себе ищешь.

4.- Извините, уважаемый. Мы пойдём. У нас действительно много дел.

Извините… - Пошли… (лезгинский)

__________________________________________________________

И все они, аккуратно обойдя старика и мальчика, что стоял, открыв от удивления рот, чуть в стороне, двинулись по улице. Но тот – коренастый - с тревогой оглядывался на старика еще несколько раз. Уходили молча. И только крепыш, словно не выдержав, спросил у товарищей на русском:

- Откуда он знает? Дервиш что ли?

Но ему никто не ответил.

- Дедушка, как ты с ними говорил? На их языке? – спросил, в свою очередь, Ваня. – Ты что, все языки знаешь?

- Ты знаешь историю про Вавилонскую башню? – Мытарь присел на корточки, чтобы быть с мальчиком глаза в глаза.

- Ну, до неба такую хотели построить… - вспомнил Ваня.

- Правильно. Это было после всемирного потопа. Тогда люди еще говорили на одном языке. Все понимали друг друга. А башню – Мигдаль Бавель - они хотели построить до неба, чтобы сравняться с Богом. Из гордыни своей…

- Из гордости?

- Ну да. И тогда Бог смешал все языки, люди перестали понимать друг друга, и вынуждены были прекратить строительство этой башни.

- И разошлись во все концы Земли, - вспомнил Ваня. – В детской Библии я читал.

- Умница, - старик ласково потрепал его шевелюру.

- Значит, - продолжил Ваня, - чтобы знать все языки, надо не быть гордым?

- Это как Бог даст, - улыбнулся мытарь и выпрямился.

- А может, вы знаете их язык, потому что воевали в тех местах? – пришел в себя Колокольцев.

Теперь мытарь смотрел в глаза Виталия.

- На войне разговаривает оружие и политиканы. И я ничего не сделал твоему другу, чтобы ты мне задавал такие вопросы. То, что с ним произошло, это его собственное внутреннее состояние. Тебе приходилось слышать, что человек сам выбирает, где ему лучше быть – в раю или в аду?

- Но он упал, когда пытался вас сфотографировать!

- Не меня, а деньги, - отрезал мытарь. – Тебе не надо за нами следить. Вдруг и с тобой что-нибудь случится.

Старик взял мальчика за руку и собрался уходить.

- Постойте, - попросил Колокольцев, - а почему не упал я?

- Я не Господь Бог, не знаю, - просто ответил мытарь.

- А почему вы мне не напоминаете мои грехи? У меня их что – нет?

- Ты и так о них помнишь. У тебя есть одна главная проблема – ты хочешь любить, но не знаешь как. Твоя главная ошибка в том, что ты считаешь свое одиночество своим преимуществом. Одиночество – преимущество монаха. Ты – не монах. Твоя мать хотела нянчить внуков, но она умерла, так и не увидев их.

- Я не бросил свою мать, я ухаживал за ней до последнего! – воскликнул с обидой Виталий.

- Потому Господь простит тебе многое. Потому я и не упрекаю тебя. То, что я говорю людям, говорю не я. Совесть говорит. А совесть – это голос Бога в человеке.

- А Бутман? – вскинулся Колокольцев. – Бутман умрет?

- На всё воля Божья…

- Вы можете ему помочь?

- Не сейчас. Сейчас у меня Ваня.

После этих слов старик повернулся, и они пошли с мальчиком в ту же сторону, где несколько минут назад скрылись за углом. Напоследок пребывавший в замешательстве Виталий только услышал вопрос мальчика:

- А если бы мы не вернулись, они бы его избили?

* * *

Не доходя метров пятьдесят до ворот воинской части, Митяй остановился. Лёня покорно замер рядом. Было уже темно, и только два неярких фонаря высвечивали выпуклые красные звезды на зеленых металлических воротах. К воротам лепилось невзрачное здание КПП из красного кирпича, а перед зданием, как насмешка, стоял на газоне детский деревянный грибок, словно солдаты могли выйти из части и поиграть в песочнице. Всё это напоминало, с одной стороны, какую-то абсурдно-пацифистскую картину, с другой, становилось ясно, что всё здесь дышит наследием советских времен. Даже выцветший щит с надписью «защита Отечества – наш священный долг», вероятнее всего, остался еще с тех времен.

- И? – обозначился голосом Лёня.

Митяй молчал, всматриваясь в лимонно-тусклые окна КПП.

- Может, стоило хотя бы Анвару позвонить? – предположил Лёня, на всякий случай достав из кармана сотовый.

- Успеем.

- Он человек в этих местах уважаемый.

- Только не за этим забором, - отрезал Митяй. – Пошли.

В проходной их встретил хлипкий сержантик-срочник, худой и высокий, а за стеклом дежурки всматривался в их лица усталый лейтенант. Похоже, кавказец.

- Вам кого? – спросил сержант. – Тут воинская часть.

- Да я понимаю, что не институт благородных девиц, - ответил Митяй, всматриваясь в сержанта так, что тот даже смутился. – С лейтенантом переговорить можно?

- Товарищ лейтенант, гражданские вас спрашивают! – приоткрыл дверь дежурки сержант.

Лейтенант неторопливо вышел в коридор.

- Лейтенант Аминов, - представился он. – Слушаю.

- Полозков Дмитрий Олегович, - ответил Митяй и протянул руку.

Лейтенант посмотрел на нее недоверчиво, но на рукопожатие всё же ответил. Сержант за его спиной сжал в руке ремень автомата, что болтался у него за спиной. Похоже, здесь случалось всякое, и незваным гостям особо не радовались.

- Лейтенант, ты не посчитай меня за идиота, - попросил Митяй, с трудом подыскивая слова. – В общем… Я ищу человека… Знаю о нем немного… Он военнослужащий… Где-то здесь… наверное… Зовут Дмитрий Дмитриевич… Есть у вас такой?

- Зачем? – ответил вопросом лейтенант.

- Что зачем? – удивился Митяй.

- Ищите зачем?

- А… Да… Возможно, это мой сын. Я его никогда не видел, - не стал ходить кругами Полозков. – Вот, у меня паспорт есть, - он торопливо достал из внутреннего кармана паспорт и протянул его лейтенанту.

Лёня стоял рядом, наморщив лоб, он никогда не видел Митяя таким просящим и таким зависимым. Но он покорно достал свой паспорт и тоже отдал его офицеру.

- Так это, товарищ лейтенант, - не удержался сержант, - это ж, наверное, наш Комаров!..

Лейтенант оглянулся и зыркнул на него так, что сержант на шаг отступил назад и вытянулся по стойке «смирно». Митяй же терпеливо ждал, когда офицер внимательно изучит их паспорта, от первой страницы до прописки.

- Ого, оттуда и ехали? – спросил лейтенант.

- Да, вот даже билеты с самолета, - Митяй достал и билеты.

Аминов не побрезговал проверить и билеты.

- Точно, - признал он.

- Так точно, - еще раз подтвердил Митяй.

- Дмитрий Дмитриевич имя редкое, сразу и не выговоришь. У нас есть такой один. Но фамилия у него другая, и сейчас его нет в части. Можете подождать здесь. Там, - лейтенант кивнул на дверь напротив, - комната встреч и ожидания, удобные лавочки, можно отдохнуть. Если надо, дадим пару бушлатов, чтобы положить под голову.

Усталый Лёня даже заглянул в комнату, а Митяй - и не повернулся.

- Мне нужно увидеть его сейчас. Понимаешь, - Митяй снова искал слова, чтобы лейтенант ему поверил, - мне сегодня один старик предсказал, что я должен успеть… Успеть встретится с сыном, чтобы не произошло несчастье. Как же мне объяснить, чтобы ты поверил?!

Лейтенант Аминов смотрел на Дмитрия Олеговича Полозкова беспристрастно.

- Послушай… - продолжал Полозков, - я достаточно богатый человек. Я могу для вашей части компьютеры купить, танк, два танка… Я бы тебе и… вон сержанту… денег дал, да вижу, что ты не из тех, кто берет. У тебя сын есть?! – схватился он за нужную мысль.

- Есть, - ответил офицер, - маленький еще, три года ему.

- Вот, а я своего маленьким даже не видел. Так получилось. Я даже не знал, что он есть. Только сегодня узнал.

- Мить, - вставил своё Лёня, - а ты уверен, что это тот Дмитрий Дмитриевич? Мало ли…

Полозков оглянулся на друга и почти убил его взглядом. Тот так и остался стоять с открытым ртом и извиняющимся видом.

- Я? Уверен. – Как гвозди вбил два слова Митяй.

- Они сейчас на выезде, - сжалился лейтенант Аминов. – Скоро должны вернуться.

- На выезде? Боевая операция? – встрепенулся Митяй, памятуя слова мытаря.

- Да сейчас срочников на такие дела не отправляют. Там спецназ фээсбэ работает. А они всего-навсего во втором оцеплении стоят. Вместе с ментами. Так что ничего ему не угрожает.

- Послушай, лейтенант, - побледнел Полозков, - то, что ты сейчас сказал, еще раз подтверждает – я не зря именно сейчас приехал. Каждая минута дорога. Скажи мне, где это?

Аминов стоял в нерешительности, механически листая страницы паспортов, которые продолжал держать в руках.

- Откуда я могу знать, что вы приехали с хорошими намерениями, - наконец ответил он.

- Ниоткуда, - согласился Митяй, - я тебя просто как отец отца прошу. Не знаю, ты почувствовать должен, что я не со злом сюда приехал.

- Пойдем, - решился лейтенант, приглашая Полозкова в дежурку, - вот карта города. Смотри. Вот улица Амет-хана Султана, вот тут частные дома. Вот, запоминай, сюда тебе надо. Частное владение. Красный такой, двухэтажный. Пройти сможешь только досюда. Тут как раз оцепление.

- Товарищ лейтенант, так, может, я провожу. Лучше бы, конечно, такси… От нас-то еще ого-го сколько … - снова оживился сержант.

- Отставить! Ты в наряде, - отрезал Аминов. – Я и так сделал больше, чем положено, – и протянул Митяю паспорта.

- Спасибо, лейтенант, - Полозков крепко пожал лейтенанту руку. – Пусть твой сын вырастет сильным и честным, как ты, - пожелал Митяй.

- И это… - расчувствовался, в свою очередь, Лёня, - главное, чтоб войны не было.

- И чтоб войны не было, - согласился Митяй.

- Так это, надо тачку… - оживился Лёня.

- Как вызвать? – спросил Митяй, доставая из кармана мобильный.

- Подождите… - лейтенант вышел из дежурки на территорию части.

Через минуту ворота со звездами распахнулись, и перед КПП остановилась черная «Лада Приора». Аминов вышел из машины и протянул Полозкову ключ.

- Вот. Васильев, хорошо, поедешь сопровождающим! – крикнул он долговязому сержанту. И – пулей обратно! Ты в наряде! Понял?

- Так точно!

- Без доверенности? – смутился Митяй.

- Пятьсот рублей дэпээснику – вся доверенность. Это Кавказ.

- Спасибо. За доверие… без доверенности.

- Все равно сюда вернетесь. Комаров хороший солдат. Просто так никуда не поедет. У него чувство долга есть. Сегодня это редкость.

- Это точно… - Митяй сел за руль, Лёня шлепнулся на сидение рядом. – С меня причитается.

- Езжайте прямо, никуда не сворачивайте. По дороге в тот самый аэропорт, откуда ехали. Там посты сами увидите, - посоветовал напоследок лейтенант.

Митяй благодарно кивнул и отпустил педаль сцепления.

* * *

Мытарь и Ваня стояли в нерешительности в полуторастах метрах от дома, который Ваня назвал своим. Особняк окружал высокий кирпичный забор, из-за которого виднелась только красная черепичная крыша. Зато с каждого угла и с ворот смотрели на улицу видеокамеры. Мытарь настороженно всматривался в припаркованные вдоль улицы машины.

- Ты что-то видишь? – Ваня, как и обещал, держал старика за руку.

- Чувствую…

- Опасность? Сильно чувствуешь?

- Зашкаливает… Ты, конечно, не помнишь, какие машины всегда здесь стоят, а какие – в гостях.

- Почему не помню? Вон тот серый «крузак» нашего соседа, дяди Паши, ему лень его во двор загонять. А вон на той красной «мазде» тетенька из магазина «Ив Рош» ездит. На «ниссане микре» продавщица из продуктового… В гостях, получается, вон тот черный «мерс» старый, и - вон та «жига».

- Этот черный мне и не нравится, - прищурился мытарь. – Надо было все же сначала к бабушке твоей попробовать.

- Я хотел посмотреть на дом, - вздохнул Ваня.

В это время из тонированного, как говорят - «в хлам», Мерседеса выпрыгнули двое крепких парней. Один из них держал в руках лист и, прорезая жестким взглядом улицу, сравнивал изображение на листе с лицом Вани.

- Ну вот они, только ничего не бойся, - предупредил мытарь.

- Будем убегать? – тревожно спросил Ваня.

- Нет. Просто исчезнем.

Парни, между тем, двинулись уверенным шагом в сторону старика и мальчика. Один из них уже докладывал кому-то по мобильному телефону. Другой не постеснялся достать из-за пазухи пистолет. В это же время из-за угла появился Колокольцев и замер, быстро сообразив, что здесь происходит.

- Считай до трех, - попросил мытарь Ваню, - и делай шаг вперёд.

- Раз, два, три… - быстро сосчитал Ваня и, зажмурившись, шагнул.

Когда он открыл глаза, улицы, на которой они только что стояли, не было. Не было парней, машин, особняков, изумленного Колокольцева за спиной. Вокруг были мертвые страшные старые дома с выбитыми стеклами, деревянные и каменные.

Было темно и холодно. Умерший город?

Как и просил дед, Ваня не испугался, лишь тихо сказал:

- Холодно…

- Здесь в августе плюс двенадцать. Ну ничего, сейчас найдем во что одеться.

- Где мы? – озирался Ваня.

- Я думаю, это граница ада.

- Настоящего?

- Такого, который доступен нашему сознанию и состоянию души.

- А почему ада? Нас что – сюда уже приговорили?

- Что ты! – улыбнулся дед. – Просто дальше я пройти не могу. Где-то дальше – ад, где в другой стороне – рай. А мы – на границе.

- Тогда пойдем в рай! – простодушно предложил Ваня.

- Для этого надо идти всю жизнь. Правильно идти. А пока – мы здесь. И здесь пока безопасно.

- Здесь, - повторил Ваня, опасливо всматриваясь в темные провалы выбитых стекол в оконных рамах домов. – Так сюда и демоны всякие могут явиться? – Он инстинктивно прижался к мытарю.

- Бог не попустит, - перекрестился мытарь, но и сам с тревогой оглянулся вокруг. – Это всё же город. Человеческий город. Хоть и брошенный. Ты фантастику уже читал?

- Ну так, немного. Папа не очень рекомендует.

- Ну, а про параллельные реальности что-нибудь слышал?

Ваня задумался, поискал в себе. Нашел:

- Да, в фильме одном фантастическом…

- В общем, представь себе, что это один из вариантов действительности. Он есть реальность, но эта реальность с нашей реальностью не соприкасается… Почти… - мытарь поморщился от досады, слов для объяснения явно не хватало.

- Короче, тридевятое царство, тридесятое государство, - по-своему интерпретировал Ваня.

- Да. Пожалуй, так звучит лучше.

- А ты, деда Миша, говоришь – граница ада. Еще пограничники сейчас прибегут, паспорта проверять. Мы здесь одни?

Стоило ему задать этот вопрос, как на темной мёртвой улице появился человек. Он испуганно озирался и осторожно шёл навстречу старику и мальчику, словно по минному полю.

- Как он сюда попал? – озадачился мытарь. – Хотя… Видать, и его очередь…

- А! Это вы! Слава Богу! Где мы?! – крикнул с полсотни метров Колокольцев.

- Как ты сюда попал? – повторил вопрос старик.

- Я просто шагнул туда, где были вы. Тем более, что мне ничего и не оставалось. Похоже, меня там пристрелили бы. И где мы теперь?

- На границе ада, - деловито сообщил Ваня.

- А похоже на обычный брошенный город. Закрытый, скорее всего. Я бывал в таких. Вон – трехэтажные типовые, - он кивнул на дома, стоявшие в ряд, – скорее всего – ДОСы.

- Какие ДОСы? – не понял Ваня.

- Дома офицерского состава, - машинально расшифровал аббревиатуру мытарь.

- О! Значит, все-таки, вы бывший военный! – обрадовался Колокольцев.

- А то ты не знал? Послушай, Виталий, - старик назвал журналиста по имени, которого не мог знать, и тот заметно напрягся, - тебе нужен сенсационный материал? Вряд ли ты его получишь от сумасшедшего старика и мальчика, в которого сегодня стреляли. Хотя, конечно, это уже пахнет жареным. Что тебе нужно?

- Правду!

- Я не знаю правду, знаю только истину. Правда у каждого может быть своя, а истина – одна на всех.

- Недурно для сумасшедшего, - подытожил Колокольцев. - Но могу я хотя бы знать, как мы отсюда выберемся?

- А тебя сюда не звали, - буркнул старик, - можешь купить билет на самолет, или вон – выйти на дорогу, голосовать. Или уж прояви журналистский интерес, раз вляпался.

- Мне холодно, деда Миша, - напомнил Ваня, который ёжился и переминался с ноги на ногу.

- Пойдём, надо одеться.

Они шли по корявой бетонке среди сумрака, ползущего из мертвых зданий.

- Торговый центр, - прочитал на одном из них Ваня, - здесь возьмем теплую одежду?

- Здесь всё украли, когда он ещё работал, - съязвил Колокольцев, что продолжал идти за ними следом.

- Нет, не здесь, - ответил мытарь Ване, - нам вон к той сопке…

- А когда мы отсюда вернемся в нормальный город? – спросил Ваня.

- Хоть сейчас, но мы можем вернуться только на тоже место, откуда сюда шагнули.

- Там что, портал какой-то? – опять напомнил о себе Колокольцев.

- Портал? – не понял мальчик.

- Ну – вход.

- А-а! Портал, как в компьютерной игре, - догадался Ваня.

- Вход есть везде, выхода иногда нет, - мытарь всматривался в холодную темноту.

- И что делать, если нет выхода? – не унимался Колокольцев.

- Выход есть всегда, хотя бы потому что выйти можно через вход, - резюмировал мытарь.

- Никакой логики, - пожал плечами Виталий.

- И никакой прагматики, - подтвердил старик.

- Вы меня держите за идиота? Я же не со злом к вам пришел! – обиделся Колокольцев. – Не из тупого любопытства! Если вам так нравятся песочные часы, то я вовсе не против…

Мытарь повернулся к журналисту… Песочные часы на груди убитого сына… Фотография в родной газете… Броский заголовок… Колокольцев вдруг увидел всю эту картину глазами старика, и сердце его сжалось так, что перестало стучать. Замерло вместе с последней песчинкой, зависшей в узком горле стеклянной колбы. Он с трудом втянул в себя холодный воздух. Картина отступила, сердце ударило, как колокол, запустилось. Внутри было пусто, как в этом мертвом городе. Пустота имела силу боли, она распирала изнутри грудную клетку, выдавила на глаза слёзы.

- Простите, - Виталий попытался сглотнуть комок. – Простите, - глухо повторил он, - даже когда мама умерла, не было так больно… Я бы… Неправильно… так нельзя…- слова растерялись в пустоте.

Он, как ребенок, вытер слёзы рукавом, вдруг развернулся и пошел в другую сторону. Мытарь печально смотрел ему вслед. Ваня прижался к нему, и старик подхватил его на руки.

- Постой, - позвал он Колокольцева, - ты в этом городе не прописан.

Виталий остановился, замер в нерешительности.

- Пойдем с нами, без нас пропадешь, - позвал вдруг Ваня, и пустота отступила.

- Если бы мне вчера кто-нибудь сказал, что это будет происходить со мной, я бы… - Колокольцев не договорил. – Он тоже это видел? – спросил он о Ване.

- Нет, - ответил мытарь. – Ему своего хватит.

- Я…я… - Колокольцев не мог решиться на следующий вопрос, но всё же произнес: - Я читал досье на вас. У Бутмана было. В сумке. Он где-то в военных архивах нарыл.

- Другая жизнь, другой человек, - спокойно сказал старик.

- Но Ваня называет вас по имени…

- Просто угадал.

- Вы – экстрасенс?

Старик глубоко и разочарованно вздохнул, и Виталий понял, что сморозил очередную глупость.

- Простите…

- Пойдем, - позвал мытарь, - надо взять теплую одежду…

* * *

На оцепление буквально налетели. «Приора» визгнула покрышками от резкого торможения. Дорогу перегораживал радийный БТР, развернувший на своей крыше многочисленные антенны. Всё-таки было в этом нечто странное: только что неслись навстречу мирные зеленые улочки, продуваемые теплым солёным ветром, а тут и ветер замер. Запах войны сильнее, ярче, и даже ветер обходит его стороной. Там, за бэтээром, была слышна перестрелка, похожая на рыночную ругань, когда торговцы за прилавками напротив друг друга лениво переругиваются, но никогда не сойдутся в рукопашную.

Митяй уверенно вышел из машины. Тут же выскочили навстречу серьёзные бойцы в полной разгрузке и бронежилетах с криками «куда», «назад», «давай обратно».

- Давай назад, тут нельзя стоять! – молодой офицер навис над Митяем. – О! Машина Аминова! А он где?

- На КПП, - спокойно ответил Полозков. – Он мне машину дал.

- Что нужно? – офицер не хотел терять времени на пустые разговоры.

- Мне нужен Дмитрий Дмитриевич Комаров. Он срочник.

- Кто вы ему?

- Отец, - не задумываясь, ответил Митяй.

- Другого времени не нашел? Что-нибудь срочное? Постой… Он же сирота… Детдомовский…

Митяй не дал развиться подозрениям офицера.

- В том-то и дело, что не сирота. Теперь. Понимаешь?

Как и во время боя, офицер принимал решение какие-то секунды. Но решение это читалось в пронизывающем взгляде. Лёня сидел в машине и не высовывался. И хорошо. Если б он появился, решение могло бы быть и другим.

- Туда, - махнул рукой офицер. - Метров триста. Лейтенант Сычугов там за старшего. У него спрашивайте. И осторожнее, что-то фейсы сегодня затягивают.

- Кто затягивает? – не понял Митяй.

- Спецназ фээсбэшный. Всё. Давайте. Я по рации Сычугову сообщу. Машину - в соседний переулок.

- Спасибо, - Митяй снова прыгнул за руль, чтобы отогнать «Приору» в безопасное место.

В направлении «туда» шли быстрым шагом, Лёня едва поспевал за Полозковым. Выстрелы, между тем, зазвучали с новой силой. Что-то там происходило, и Митяй перешел почти на бег, потому чуть не сбил с ног выскочившего из кустарника лейтенанта Сычугова.

- Вы к Комарову? – спросил тот.

- Да.

- Он на точке.

- Где точка?

- Там, - лейтенант махнул рукой в темную сторону улицы, - метров двести.

Митяй не увидел ничего, кроме силуэтов домов и деревьев.

- Темно, - посетовал он.

- Фонари погасили, чтобы не мешать спецам. Там пятачок, наши, как на ладони. А парень ваш за бетонной полусферой лежит. Нормально там. Спокойно. На первом кольце сами спецы. Комар, - негромко позвал он в рацию, - доложи обстановку.

- Да тихо всё, - отозвалась рация.

- Тут к тебе посетители.

- Какие посетители?

- Отец, - прошептал вспотевший от волнения Дмитрий Олегович Полозков.

- Отец, - повторил в микрофон Сычугов.

Рация ответила долгим молчанием.

- Ты что – не рад? – спросил передатчик лейтенант. – Давай, я Солошенко на смену пришлю.

- Не надо, - ответила рация уверенно. – Двадцать лет отца не было, двадцать минут ничего не решат.

Лейтенант с пониманием кивнул рации, словно боец мог его видеть. Потом перевел взгляд на озадаченного Митяя: мол, видишь, браток, как тут у нас.

- Понимаешь, лейтенант, я сюда не случайно приехал, мне надо туда, - Митяй тревожно посмотрел в темноту, где был его предполагаемый сын, - очень надо.

- Да ты что!? Ты – туда, я – под трибунал! – наморщил лоб Сычугов. – Я и здесь-то с вами беседовать не должен. Всё. Давайте… на безопасное расстояние.

Митяй дышал глубоко и резко, казалось, он вот-вот взорвется. Лёня знал своего друга и потому нервно переминался с ноги на ногу.

- Сычугов… лейтенант… как тебя зовут? – с болью прорычал Полозков.

- Андрей… - несколько растерялся от такого напора лейтенант.

- Андрей, братишка, сколько тебе лет?

- Двадцать пять… скоро будет.

- А ему? – указал в темноту Полозков.

- Двадцать.

- Мне, - Митяй ударил себя по груди, - сорок пять. Я прилетел сюда, потому что не знал, что у меня есть сын. Но сегодня, сейчас его может не стать. Больше у меня нет никого! Понимаешь? Я похож на дебила? На сумасшедшего? А? – Митяй явно с трудом сдерживал свои огромные ручищи, чтобы не начать ими трясти лейтенанта Сычугова.

- Комар, - снова позвал в микрофон офицер, - обстановка?

- Без изменений, - ответила рация.

В это время недалекий бой разгорелся с новой силой. Автоматные очереди мелким горохом рассыпались под ночным небом. Ухнул взрыв – кто-то разрядил гранатомет. За ним еще один.

- Восьмой! Не сори в эфире! – рявкнула рация уже другим голосом. – Начали работать!

По всей видимости, весь этот пассаж полагался лейтенанту Сычугову.

- Понял! Все внимание! – ответил он, на секунду отвернулся к позициям своих бойцов, и Митяй, словно только этого и ждал, ринулся вдоль улицы туда, где был предполагаемый пост Дмитрия Дмитриевича Комарова.

Лёня на автопилоте бросился следом.

- Стой! Куда! – опомнился Сычугов и выругался кратко, но ёмко.

Мгновения, которые он терялся в нерешительности, позволили Митяю и Лёне углубиться в недосягаемую темноту.

Рация сыпала сбивчивыми командами, сообщениями и ругательствами.

- Гражданские во втором квадрате, - сообщил в эфир Сычугов, - иду на тринадцатую. Смотри здесь! – крикнул лейтенант подоспевшему сержанту, и сам метнулся согнутой тенью следом за Полозковым и Лёней.

Митяй увидел бойца, распластавшегося с автоматом за одной из бетонных полусфер, что перекрывали по какой-то надобности автомобильное движение по улице. «Очень хочется, старик, чтоб мы не ошиблись», подумал Полозков, обращаясь к мытарю. Он замер у глухого кирпичного забора, за которым, по всей вероятности, располагались владения «нового кавказца». Это, судя по всему, вообще был район именно таких владений. Дмитрий Олегович, который целые сутки шёл по наитию, у последней черты почувствовал растерянность, даже слабость. Лёня, прижавшийся рядом к забору, не торопил. Более того, старался даже тише дышать, потому берцовый топот Сычугова заполнял улицу.

Именно этот топот стал первым шагом к спасению младшего сержанта Комарова. В тот момент, когда из проулка за его спиной появился ствол автомата, Комаров только полуобернулся. Митяй и Лёня стояли как раз у этого угла, переводя дыхание. Звериным чутьем, обретенным на «стрелках» девяностых, Дмитрий Олегович понял, что ствол этого автомата должен выстрелить в его предполагаемого сына. Когда догнавший их лейтенант громко прошептал «А ну назад! Быстро!», раздумывать уже было нельзя. Митяй схватился за ствол и потянул его за угол, на себя, одновременно пригибая вниз. Очередь пуль ушла ему под ноги, две или три, он даже не понял, зацепили голени, остальные щербили плитку. За спиной крикнул сначала Лёня, потом выматерился лейтенант Сычугов, и лишь после этого два одиночных выстрела младшего сержанта Комарова решили ситуацию. Враг, вывалившийся вслед за стволом из-за угла, гортанно крикнул и упал, оставив Митяя стоять со своим автоматом в руках. Вся сцена продолжалась несколько секунд.

- Руки, кажется, обжёг, - Полозков выронил автомат и повернулся к Лёне.

Лёня, между тем, лежал на земле, держась за живот.

- А я, кажется, рикошет поймал, - прохрипел он, - а ведь старый был прав. Сын он тебе или не сын, а ему бы хана. Получил бы пулю в спину.

- Как ему удалось просочиться? – думал вслух о своем лейтенант Сычугов, но быстро понял, что сейчас надо не об этом: - Санинструктора на тринадцатую, носилки, двое, на всякий случай, два трехсотых гражданских…

- Сыч! Какого хрена! Откуда гражданские?! – проорала рация начальственным голосом.

- А откуда на тринадцатой точке боевик?

- Что?.. Задержали?

- Насмерть…

* * *

* * *

Под сопкой, как оказалось, располагался еще один город. Железобетонные подземные коммуникации ветвились вглубь промороженной земли, рассекались толстенными металлическими герметичными дверями, по многим коридорам параллелилась узкоколейка, на стенах многочисленные предупреждения, знаки и ревуны. За одной из дверей нашли целую кипу армейских бушлатов советского образца, ватники и шапки.

- Это действительно можно одевать? А если радиоактивное? – засомневался Колокольцев.

- Если радиоактивное – теплее будет, - ответил мытарь. – Неужели ты думаешь, я ребенку предложил бы что-то опасное? – Он с трудом нашел для Вани самый маленький бушлат, но и в нем тот выглядел смешно и нелепо.

- Ничего, - оценил старик его внешний вид, - зато тепло. – И нахлобучил сверху серую ушанку. – Боец Крылов!

- Тепло! – улыбнулся Ваня. – А автоматы здесь есть?

- Нет.

- А еда? – спросил Виталий.

- Еда… - мытарь на минуту задумался. – За едой - в другой отсек. Есть там еще не разграбленное место. Просто никто не нашел еще.

Через несколько минут все трое сидели у костра наверху, мытарь палкой придвигал к углям консервные банки.

- Ваня, тебе гречневую с мясом, рисовую или перловую?

- Я гречневую люблю.

- А ботулизм? – снова усомнился Виталий. – Вы знаете, что токсин ботулизма в триста семьдесят пять тысяч раз сильнее яда гремучей змеи?

- Не знаем, не сравнивали, - ухмыльнулся мытарь. - И если ты такой знаток, то должен знать, что горячая обработка – единственное, что уничтожает токсины ботулизма. Этим мы сейчас и занимаемся. Пережарим и поужинаем. – Он помешал содержимое банок, стоящих на углях, алюминиевой ложкой, которую прихватил в бункере. Ложка предательски гнулась. - Кроме того, это еще советская закатка, планировалось, что она переживет этот мир. Знаешь, мне однажды пришлось есть немецкую тушенку, сделанную еще для Вермахта.

- Да ну!

- Вот что еще. Тут такое место, вы ничему не удивляйтесь, и ничего не бойтесь. Привидеться всякое может.

- А люди здесь еще бывают? – спросил Ваня, что с вожделением смотрел на ароматно дымящиеся банки с армейской кашей.

- Бывают.

Перед тем, как раздать банки, мытарь перекрестил их сверху, прошептал короткую молитву.

- Ну, - сказал он, - теперь точно можно есть.

Ели, обжигаясь и торопясь, словно кто-то в этом забытом Богом уголке мог прервать их трапезу. Поднять по тревоге.

- Вы всегда молитесь над едой? – спросил Колокольцев.

- Почти.

- А перед боем молились?

Старик на минуту перестал жевать, посмотрел на Виталия с каким-то внутренним сочувствием.

- Перед боем молятся и осеняют себя крестным знамением не для того, чтобы быть уверенным, что пуля или штык тебя минуют, а чтобы умереть христианином. Душу и тело вверяют Христу.

- Там, - Колокольцев обозначил словом «там» все войны, которые велись и ведутся, - много людей верующих?

- Много. – Мытарь вскинул голову к звездному небу. – А знаешь, Виталий, почему вращается Земля?

Колокольцев несколько оторопел от такого детского вопроса. Его опередил с ответом умный Ваня.

- Потому что все планеты вращаются вокруг Солнца. И вращаются вокруг своей оси по закону всемирного тяготения.

- Как-то так, если вкратце, - подтвердил Виталий.

- Как-то так… - улыбнулся старик. – Земля вращается, чтобы на ней не прекращалась молитва к Богу.

- ? – вскинул брови Колокольцев.

- В одной части Земли наступает утро, люди встречают его с благодарностью Творцу, а в другой уже отдыхают. Там только монахи молятся в ночи. И то – не все. Молитва не должна прекращаться. Земля вращается, и молитва несется в небо. Как смена караула. Когда молитва прекратится, может прекратиться и вращение планеты. Незачем будет ей вращаться.

- Интересное объяснение.

- Здорово! – подивился Ваня. – А еще каши можно? Никогда не ел такой вкусной. Хочу еще рисовую попробовать.

Мытарь снял с углей следующую банку.

- Удивительно, что вы, Михаил Иванович, не разуверились во всем… - заметил Колокольцев.

- Нет такого человека. Нет Михаила Ивановича, - сухо напомнил мытарь.

- В том-то и дело! Кому еще столько выпало? Праведному Иову? И не верю я в вашу справку из… - Колокольцев смутился… - психиатрической лечебницы.

- Справка, как справка. Диагноз-то другой.

- Какой?

- Порог сердца.

- Как?

- Ну, есть порок сердца, а у меня порог. Меня Господь так сохранил. Боль была запредельной, болевой порог был давно пройден, в этом состоянии… даже не знаю, что я мог еще сотворить. Очень многое и очень страшное…

- Могу себе представить.

- И Господь вывел меня за этот порог.

- Это… как своеобразный шок?.. - предположил Виталий.

- Нет, я видел раненых в состоянии шока, сам бывал. Это именно порог. Но за этим порогом есть разные дороги. Значительная часть людей нынешнего мира тоже перешагнула этот порог, но только… - мытарь подбирал слово, - в своих… корыстных что ли интересах, скажем, чтобы не чувствовать чужой боли, не знать сострадания, чтобы прагматично жить для себя. Потому я и назвал эту болезнь порогом сердца.

- А я, - вдохновился признанием мытаря Колокольцев, - тоже перешагнул какой-то порог. Всю жизнь думал, что я делаю что-то полезное, нужное, защищаю свободу, интересы униженных и оскорбленных, малых сих… А потом вдруг понял, что меня используют, если не те, то другие, если не государство, то те, кто хотят развалить это государство. И правды нигде нет. Тут вы правы. Истина есть, а правды нет. И я, как тот Пилат, на картине Николая Ге: иду по улице с торчащим изо лба вопросом: что есть истина? И возможно, весь мир мне вопит своим молчанием об этой истине, и я вроде бы рядом с ней, вот-вот ухвачусь, но, погруженный в суету, снова теряю эту нить. И уже не понимаю: жизнь ради борьбы, или борьба ради жизни. Или всё это только иллюзия? Раньше я писал…как дельтапланерист, стоило чуть разбежаться, и встречный ветер подхватывал, нёс, а теперь… Теперь, как альпинист, хватаюсь за мысли, как за скользкие камни на отвесной скале. Что это?

- Это подступающая старость, - ответил мытарь. Немного подумал и добавил. – И мудрость. Помнишь, как у Соломона: чем больше мудрости, тем больше скорби.

- И чем лечить скорбь?

- А зачем ее лечить? Она сама лечит. Во всяком случае - душу.

- Дед, а когда мы обратно? В наш город? – Ваня уже закончил со второй банкой каши, и улегся головой мытарю на колени. Глаза у него закрывались.

- Завтра. Сегодня нас там ждут. Хотя… и завтра ждать будут. Но… утро вечера…

- Мудренее, - перехватил Ваня. - Ты что – видишь, что там делается?

- Вижу. Тебя там ищут, Вань. И кто - хорошие, а кто - плохие – так сразу и не разобраться.

- А бабушка?

- Ну…я не всевидящий. Мне сначала бабушку увидеть надо. Или дом, где она живет.

- И какие у вас еще есть способности? – поинтересовался Колокольцев.

- У меня нет никаких способностей. Только глупец возьмется определять что это: дар или наказание, способность или ущербность. Я же сказал: я – за порогом. Там другие правила, другие законы.

- Вас не пытались избить за то, что вы напоминаете людям их духовные долги, грехи?

- Нет. Убить хотели и не раз.

- И что?

- Бог бережет покуда.

- А власть имущие к вам приходили?

- Поначалу было. Они ведь думали, что я целитель. Или - прозорливец какой. Думали, я раздаю советы. А слышали от меня совсем не то, что хотели слышать. Да и какие они власть имущие? Нет у них никакой власти. Пешки на шахматной доске. Я еще на войне понял, что миром управляют несколько человек. Но и они только думают, что управляют, сами являясь пешками в руках дьявола.

Колокольцев промолчал. Ему мир представлялся сложнее, чем просто черное и белое, добро и зло. Но спорить с мытарем он не решался. Тот, между тем, аккуратно переложил голову уснувшего Вани на бушлат, подбросил еды огню, и, отойдя в сторону на несколько метров, встал на колени лицом к востоку. Там – если сказать «начинала алеть заря» - мало того, что это будет штампом, будет еще и неправдой. Там - за далекими сопками просто свежело небо, будто в темную воду понемногу доливали чистую и светлую, и она растекалась по горизонту. Земля вращалась для того, чтобы на ней не прекращалась молитва, как утверждал старик.

- Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый и вся исполняяй, Скоровище благих и жизни Подателю, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякие скверны, и спаси, Блаже, души наша…

Мытарь подхватил далекий рассвет молитвой. Земля вращалась. И здесь, в этой пустыне казалось, что Бог не может не слышать.

Колокольцев понял, что засыпает, и не стал сопротивляться.

___________________________________

продолжение следует.