2
ПОЛ
Рождение Марины не осветило избу криком.
Молчание повисло тяжелее трупного савана. Старая Фекла, повитуха с руками, искривлёнными не меньше, чем корни дуба, замерла - ребёнок не дышал. Кожа синела, словно пропитываясь чернилами изнутри. Уже собираясь завернуть бездыханный сверток в погребальную холстину, она почувствовала, как крохотные пальцы впиваются в её запястье с силой взрослого мужика.
Глаза младенца распахнулись.
Не мутные, а пустые. Зрачки плавали в этой пустоте, как чёрные паучки в молоке. Они смотрели сквозь Феклу, в саму суть вещей, от чего у старухи потекла тёплая струйка между ног.
- Не дитя... а печать... - прохрипела повитуха, осеняя себя трясущейся рукой, где уже чернилами расползались под кожей синие узоры - точные отпечатки крохотных пальцев.
Но девочка осталась.
Не жила - тлилась, как грибница во тьме подпола. Годами она росла, не оставляя следов на пыльном полу. Ее ноги не касались досок, а скользили над ними. К семи годам кожа приобрела сероватый оттенок, будто её месяцами вымачивали в золе и волосы, тонкие и ломкие, как паутина.
В пять лет она перестала спать.
Теперь она сидела в углу, где бревна сочились влагой даже в августовский зной. Её худые ручонки, покрытые сеткой синих прожилок, обнимали колени - под ногтями всегда была земля, хотя во двор её он не выпускал. Во рту, за щекой, она прятала кусочек освящённого воска - жевала его, когда тьма в избе начинала шевелиться. От этого в уголках губ появились язвы.
К десяти годам Марина начала говорить. Звуки выходили у неё из живота - булькающие, хлюпающие, будто кто-то переливал воду в гнилом ведре.
-Под нами... оно голодное... - булькало в её утробе, когда луна становилась красной.
А в полночь, когда Степан напивался в стельку, она смеялась, только смех доносился почему-то из-под пола, хотя губы девочки оставались сжаты.
И однажды утром Фекла, заглянувшая в избу, нашла на столе подарок - три зуба.
Детских. Молочных.
Но когда старуха подняла их, они зашевелились у неё в ладони, как личинки, и с тихим чмоканьем прилипли к коже, оставляя после себя красные следы, похожие на крохотные ротики.
А Марина в это время сидела в своём углу и улыбалась - впервые за всю свою короткую жизнь.
И её улыбка была слишком широкой.
К десяти годам Марина расцвела странной, пугающей красотой.
Её волосы, тонкие и светлые, как паутина, струились по плечам, переливаясь серебристым отблеском, но, если приглядеться, в их прядях шевелилось что-то мелкое и чёрное, будто насекомые свили гнёзда прямо в её шевелюре. Лицо её было бледным и гладким, как у фарфоровой куклы, но под кожей иногда пробегала тень - что-то проползало под поверхностью, оставляя после себя синеватые прожилки.
Губы - алые, будто вымазанные вареньем из зимних ягод, всегда казались чуть влажными, даже в самый лютый мороз. Но когда она улыбалась, а улыбалась она редко, становилось видно, что зубы у неё слишком острые - не детские, а мелкие, частые, как у щуки.
Глаза были её самой страшной чертой.
Большие, тёмные, с длинными ресницами - на первый взгляд, прекрасные. Но если смотреть слишком долго, становилось ясно: зрачки у неё не круглые. Они сужались и расширялись, как у кошки, а в полной темноте светились тусклым зеленоватым светом, как гнилушки в болоте.
Она двигалась неестественно.
Не шла - скользила, не касаясь пола. Руки её всегда были сложены перед собой, длинные пальцы переплетались в странных жестах - то ли молитва, то ли заклинание. А когда она поворачивала голову, шея выгибалась слишком плавно, будто костей в ней не было вовсе.
Деревня боялась её.
Дети шарахались, когда она проходила мимо - не потому что она была уродлива, а потому что слишком прекрасна. Слишком чиста. Слишком... неправильна.
Старухи крестились, глядя ей вслед.
Мужики отворачивались, но украдкой бросали на неё взгляды - и потом неделями не могли избавиться от снов, где эти тёмные глаза смотрят на них из каждого угла.
- Под нами... оно проснулось... - все чаще шептала Марина, а её голос звучал так, будто доносился из пустого кувшина.
- Когда луна становится красной... доски приоткрывают рот...
Степан сначала бил ее за эти речи. Потом просто пил, заливая в глотку самогон.
Но в ту ночь, когда луна вспухла кровавым нарывом, а алкоголь в его жилах превратился в ледяные осколки, дом показал ему правду.
Пол у печи вздыбился.
Доски поднялись в оскале и с хлопком захлопнулись.
На полу осталась лишь горсть земли.
И запах - сладковатый, как гниющие яблоки в подполе.
Он залил щели смолой на рассвете.
Кипящая черная масса шипела, впитываясь в дерево, но Степану казалось - она кричит. Голосом Агафьи.
Когда работа была закончена, из-под пола донесся стук - три четких удара, как в тот вечер, когда он запер жену в чулане.
Марина, сидевшая в углу, подняла голову.
- Она зовет меня, - сказала девочка без эмоций.