Я сижу у окна и смотрю, как мою младшую дочку Аню качает на качелях соседский мальчишка. Старший сын, Саша, где-то бегает с пацанами во дворе. Солнечно. Тепло. А на душе — пусто. Потому что через зарплата только через 8 дней, а в кошельке — 137 рублей и полпачки гречки.
Зарплата у меня — 22 200. Смешно, правда? Я даже привыкла не округлять — 22 тысячи, нет, именно двадцать две тысячи двести, будто эти две сотки как-то спасают.
Я работаю в школе — уборщицей. Полы мою, туалеты чищу, доски протираю. Работа, может, и не позорная, но тяжёлая. Утром встаю в 5:30, детей собираю, сама — в рейд с тряпкой. В обед — домой, готовка, стирка, потом обратно. К вечеру валюсь с ног. А в это время…
А в это время мой муж — Костя — спит.
Не, он не работает ночами. Он просто в запое.
«Мам, а папа опять сегодня не поедет за продуктами?» — спрашивает Саша.
Я отвечаю, что «папа приболел». Саша уже давно всё понял. Но делает вид, что верит. А я делаю вид, что не чувствую вины за то, что в 34 года у меня муж валяется вонючим куском на диване.
Когда мы женились, всё было нормально. Костя работал на СТО, руки у него золотые. Платили не много, но он хотя бы не бухал. Первый срыв — после увольнения. Второй — после рождения Ани. А потом — как снежный ком.
Он не поднимает на меня руку. Пока. Но если деньги остаются, они тратятся не на детей. А однажды он украл из моей сумки две тысячи — зарплату только принесла, не успела отложить — и пропал на три дня.
Я звонила, бегала, плакала, выла в голос, сидела на лавке с младшей на руках и просто не понимала, как жить.
«Ну ты же знала, за кого выходила», — шепчет соседка по лестничной клетке.
Ага, знала. Знала, что будет безработный, вонючий, злой и бесполезный, и всё равно родила от него двух детей. Ну конечно. Все мы с хрустальным шаром по жизни ходим, предсказатели мать их.
Мама моя говорила:
— Брось ты его, дочь. Он тебя на дно тянет.
А я что? «Дети маленькие, да и жалко его, да и вдруг он исправится…» Вот уже три года — всё «вдруг».
Бывает, что в доме нет ни хлеба, ни картошки. Бывает, что Саша говорит:
— Мам, я в школе не ел — пацаны смеются, что у меня бутер один.
А мне хочется умереть от стыда. Не за себя — за то, что мои дети живут, как в плохом сериале про нищету.
На детское пособие — 1 500 в месяц. Один раз в месяц покупаю мясо — 300 грамм курицы на суп. Всё остальное — макароны, гречка, редкий майонез по акции. Фрукты — когда уценка. Одежду детям — с рук, по объявлениям. Себе — ничего. Волосы сама стригу.
Недавно в магазин зашли. Саша посмотрел на киндер-сюрприз и спросил:
— Мам, а можно просто посмотреть, не открывать? Я просто хотел увидеть игрушку.
Я стояла рядом, кусала губу и думала, что убила бы любого, кто скажет, что деньги — не главное.
А потом он возвращается — Костя — как ни в чём не бывало.
— Ну чё, прости, опять сорвался, но я сейчас встану, всё будет, честно.
А я… Я уже не верю. Ни в него, ни в себя, ни в справедливость. Просто живу. Потому что детям нужна мама. Пусть нищая, но не пьяная. Пусть уставшая, но рядом. Пусть без подарков и сладостей, но с горячей едой и тёплой рукой, которая укроет одеялом.
Иногда мне кажется, что я на дне. Но потом приходит утро. Я слышу детский смех, запах подгоревшей каши и понимаю: пока они смеются — я жива.
