Валентина Петровна кричала так, что дребезжали стекла. Ее руки сжимались в кулаки, а потом снова разжимались, как птичьи когти.
- Она украла моих внуков! Она сбежала, как воровка! Как ты мог допустить это?!
Сережа сидел на кухне, глядя в одну точку. Два месяца прошло с исчезновения Ольги и детей, а мать все не могла успокоиться. Каждый день — одни и те же обвинения, одни и те же вопросы.
- Я не знаю, где они, — в сотый раз повторил он. Я подал заявление в полицию, нанял детектива. Они как сквозь землю провалились.
- Потому что ты тряпка! — мать ударила кулаком по столу. "Всегда был тряпкой! Она вертела тобой как хотела! А теперь отняла моих внуков!
Сережа молчал. Что он мог сказать? Что полиция отказалась заводить дело, потому что Ольга забрала своих детей, что она имела полное право уйти? Что детектив нашел следы — старую съемную квартиру, какой-то Центр помощи матерям — но Ольга давно покинула эти места, не оставив адреса?
Вечером, когда мать наконец ушла к себе, он достал телефон и начал перечитывать старые сообщения от жены. Странно, но раньше он никогда не замечал, сколько боли было в ее словах.
"Сережа, я не могу больше слушать, как твоя мать называет меня бесплодной коровой."
"Пожалуйста, поговори с ней. Я чувствую себя служанкой в собственном доме."
"Мне нужна твоя поддержка. Хоть раз. Прошу."
Каждый раз он отвечал: "Не обращай внимания", "Ты преувеличиваешь", "Она просто волнуется". А она... просто терпела. До тех пор, пока не перестала.
В ту ночь Сережа впервые заплакал. Не из-за потери жены — он почти не замечал ее последние годы. Из-за потери детей, которых едва успел узнать. И из-за собственной слепоты.
Детектив позвонил через неделю.
- Есть новости, — сказал он. - Ваша жена подала на алименты через суд. Но она сделала это так, что вы обязаны платить, но не можете с ней связаться. Умно.
- Я хочу перевести ей деньги, — сказал Сережа. Больше, чем положено по закону. Как это сделать?
- Можете отправить на ее старый счет с запиской. Если ей нужны деньги, она примет его.
Он перевел половину своих сбережений. Без ответа.
Валентина Петровна не унималась. С каждым днем ее обвинения становились все злее, все ядовитее. "Эта женщина никогда не любила тебя! Она использовала нас! Она неблагодарная тварь!"
Однажды вечером, после особенно жестокой тирады, что-то в Сереже сломалось. Годы подавленного гнева, разочарования и вины вырвались наружу.
- Замолчи! — закричал он, вскакивая со стула. - Замолчи хоть на минуту! Это ты! Ты разрушила мою семью! Ты унижала мою жену годами! Называла ее бесплодной, издевалась, контролировала каждый ее шаг! А я... я позволял тебе это делать. Я предал ее. Предал своих детей.
Валентина Петровна побелела.
- Как ты смеешь...
- Нет, как ТЫ смеешь?! Ты никогда не любила Олю. Ты просто хотела внуков. А теперь у тебя нет ни того, ни другого. И знаешь что? Ты это заслужила. Мы оба заслужили.
Он схватил куртку и ключи от машины.
- Куда ты? — дрожащим голосом спросила мать.
- Прочь отсюда. И не жди меня. Я больше не буду твоей марионеткой.
Сережа снял квартиру на другом конце города. Работал. Платил алименты. И каждый вечер садился за компьютер, пытаясь найти хоть какой-то след своей семьи.
Через полгода, сидя в пустой квартире, он написал письмо. Длинное, искреннее письмо, в котором не просил прощения (понимая, что не заслужил), не умолял вернуться. Он просто признавал свою вину, свою слепоту, свою слабость. И просил только об одном: дать знать, что дети живы и здоровы.
Письмо он отправил на адрес Центра помощи матерям — единственный след, который нашел детектив. Шанс, что оно дойдет до Ольги, был минимальным. Но это было все, что у него оставалось.
***
Конверт принесла Аня, когда я забирала детей из Центра, где теперь работала на полставки — помогала с документами и консультировала новеньких.
- Тебе письмо, Оль. От мужа.
Я смотрела на конверт, как на ядовитую змею.
- Откуда он узнал?
- Он не знает, — успокоила Аня. - Отправил на адрес Центра. Мы бы не передали, если бы думали, что это опасно. Юля проверила — он живет отдельно от матери, платит алименты вовремя. Кажется, он действительно изменился.
Дома, уложив детей, я долго сидела с конвертом в руках. Часть меня хотела порвать его, не читая. Другая часть — та, что все еще помнила улыбающегося Сережу из нашей первой встречи — дрожащими пальцами вскрыла конверт.
Я читала, и слезы текли по щекам. Не слезы любви или прощения — слезы освобождения. Он наконец-то понял. Слишком поздно для нас, но понял.
"Я не прошу тебя вернуться," — писал он. "Я знаю, что потерял право называться твоим мужем и отцом наших детей. Я просто хочу знать, что вы живы и здоровы. Что им не приходится страдать из-за моей трусости."
Я аккуратно сложила письмо и поднесла его к огню газовой плиты. Пламя быстро съело бумагу, превращая слова в пепел.
"Поздно, Сережа," — шепнула я, глядя, как последние клочки письма исчезают в огне. "Мы уже другие люди."
Продолжение следует..