"...Вода. Как же можно на такую красоту сердится? Нельзя. Февроша отошла подальше, за густые кусты, за большую иву - здесь тихо. Одной лучше купаться.
У нее глаза точно как эта вода - и серые и зеленые, с золотыми пылинками. Волосы у лба почти совсем темные, а кончик косы колечком загнулся, на солнце будто золотом горит. На руках пальцы длинные, сильные, ноги большие. А если встать в воду по щиколотку, то кажутся махонькими... Вот почему так? Дальше, дальше... Сейчас вода все смоет - пот и усталость, и зной, и грусть, и обиду человеческую. Ох... Спасибо, Господи!
Вышла как новая, будто заново на свет родилась. И уже весело на сердце, сердце то молодое, никуда не денешься. Уже вот и песня в нем родилась, на губы просится.
Оделась, оправилась, косу выжала, бросила за спину. Нагнулась миску поднять - надо же, в тенечке, в прохладе стояла, а все равно горячая! А когда выпрямилась... даже не вздрогнула. Только спросила тихо:
-Что тебе?
-Что? А ты не знаешь?
-Знаю.
-Осень скоро. Свадьбы кругом готовят. Брат твой на Матрене, дочке кузнецовой женится.
-Знаю...
И вдруг - аж зашумело в ушах! Где же это он был все время, что она купалась? Когда думала, что одна здесь?!
-Что тебе, Федя?, - совсем по-другому уже спросила.
-Когда же мы с тобой поженимся?
-Никогда, Фе...
Вскинул ручищи - просто лапы огромные! Только еще протянул, а миска уж выпала из рук. Уже рубаха его порвана, сползла с плеча, и шрамы глубокие, страшные по всей груди. Старая рана, а на всю жизнь. Она долго лечила его - не шутка, если медведь - шатун подерет! Тогда такой слабый был, между землей и небом парил, а жизнь только через ее глаза задевал. А теперь вот у нее едва сил хватает держаться за влажное полотно, тянуть назад.
-Не забуду волшбу твою, как ты меня тогда гладила... руки твои... слова...
Она тоже помнит - как забыть? Когда внесли его, окровавленного, к ней в дом. Так вот сразу - к ней. Толпились молча в сенях парни, и с воем потом мать его выводили на улицу.
-Как смотрела на меня... Что же теперь не смотришь?!
-На тебя смотрела, а видела - Его.
Вцепился в плечи - не больно, но накрепко, не отпустит. Дыхание его громче всех звуков, что есть в мире, мнится, громче колокольного звона вдали! Но нет... Вот овод пролетел, жужжа, и как опомнилась. Желтоватый костяной крестик на льняной нитке выпал из порванной рубахи, открылся на его потемневшей за лето груди... Это ведь она наказывала ему носить, не снимая, надела ему на шею когда он в первый раз очнулся. Когда вернулась его душа из нави, из Морановых владений,куда Февроша ходила за ней...
-Пусти, Федя, не греши, хоть ради благодарности.
-Чего тебе еще надо? Чего?!
-Любви...
-Какой же тебе еще любви дать? А! Вот сейчас... будет тебе... все будет...
Запрокинулась голова и воткнулся взгляд острой иглой в полинявшую полотняную синь неба. Того облака и следа нет. Да есть другие. Мало ли в небе облаков? "Господи..."... И он вдруг слабеет руками. Оступается на скользкой осоке и... падает в воду! Поднимается смешно, неловко, весь тяжелый, а взгляд еще тяжелее. И бежит прочь, шатаясь и рыча, как тот медведь.
-Ведьма! Чернокнижница!
Словно проклятием в сердце засел лютый и дурной вопрос.
-Чего тебе надо?! В одном гробу разве с тобой ложиться...
Сколько уже минут или часов сидит она на прибрежном песке? Плывет мыслями, уронив голову на согнутые колени. Солнце печет непокрытую голову, допекает. А встать нет сил... навек, что ли, здесь остаться?
-Не плачь, Февроша... пойдем... ничего.
Одна у нее добрая подружка - рыжая Марьюшка. Забеспокоилась, нашла. Подняла ее с земли и пустую плошку из осоки достала. Увела.
Ничего не переменится в этом мире, все вечно. Как трава - всегда зеленая. А по ней бусинами рассыпанные красные ягоды.
Раз Он так создал, значит, так и надо..."
Продолжение - здесь
Начало истории - здесь