...Продолжение, предыдущая часть здесь: https://dzen.ru/a/aElQZOgekVWmXq5S
Эпизод №20
Веракрус встретил нас жарой и тишиной, в которой слышалось слишком многое. На узких улочках — пыль, в пальмах — шёпот, а в тенях — запах тех, кто давно исчез, но ещё не забыт. Город был похож на рану, что научилась жить, не заживая. Как и я. Как и Лорен, что шла рядом со мной в лёгком платье, с глазами, в которых затаилась надежда — та самая, что обычно умирает первой.
Мы сняли номер на втором этаже дешёвого отеля с вентилятором, который крутился, как уставший старик, и окнами, из которых открывался вид на бухту. Сюда приезжали умирать от жары, прятать документы, скрываться от воспоминаний. Я приехал — искать мёртвую, которая вдруг оказалась живой.
Фото, что пришло мне по почте, я не выпускал из кармана. Молли — рядом с мужчиной, которого я знал только по слухам. Блейн Мерсер. Бывший координатор Кинга. Связной, который исчез до того, как пламя добралось до последнего этажа. Его считали мёртвым. Или похороненным деньгами. Но теперь он — в кадре. А рядом с ним — та, чью смерть я хоронил в себе годами.
Я не спал в ту ночь. Лорен спала — беспокойно, с короткими вздохами. Я вышел на балкон, закурил. Внизу пели кузнечики и уличные собаки. В голове стучал один вопрос: если Молли жива — зачем?
Утром я пошёл к человеку, который знал, как добыть информацию, не поднимая пыли. Его звали Серхио. Низкий, с кожей, как обожжённая глина, и глазами, что видели больше, чем готовы были рассказать. Мы встретились в кафе за портом, где даже кофе был на вкус, как допрос.
— Молли Кемпбелл, — сказал я. — Или под другим именем. Была с мужчиной. Белый, шестидесяти лет. Блейн Мерсер.
Серхио кивнул. Медленно. Как человек, который уже знает, что сказать, но хочет, чтобы ты сначала почувствовал, как дорого это стоит.
— Видел. Пару раз. Она здесь уже год. Никто не знал, кто она. Но платит хорошо. Живёт в доме у окраины, с видом на бухту. Там, где раньше был клуб для военных. Он — всегда с ней. Или рядом.
— Кто они теперь?
— Никто. Он — торговец. Она — будто его жена. Но не совсем.
— Кто охраняет?
— Никто. Они прячутся, но не прячутся. Как будто ждут. Или не боятся. Или устали бояться.
Я отдал ему пару купюр. Он вернул одну.
— Не за деньги, Рено. За имя. Ты принёс сюда то, что лучше было бы не трогать.
Я вышел. На солнце. Сигарета не горела — она плавилась в пальцах. Я знал: идти туда — значит идти в самое сердце истории, которую я пытался закопать.
В тот вечер я сказал Лорен.
— Она жива. Я видел дом. Завтра иду туда.
Она долго молчала.
— Ты уверен, что хочешь её видеть?
— Я хочу знать.
— А если всё снова изменится?
— Всё уже изменилось.
— И ты всё ещё Вик Рено?
Я кивнул.
— Пока да.
Утром я надел чистую рубашку. Оставил револьвер в номере. Лорен осталась. Я сказал, что вернусь. Она не поверила. И я тоже.
Дом стоял на утёсе. Старая вилла, облезлая, с жалюзи, что хлопали, как флаги капитуляции. Я постучал. Ответа не было. Постучал снова. И тогда — шаги. Дверь приоткрылась. И передо мной стояла она.
Молли.
Живая. Седая прядь. Глаза — те же. Голос — чужой.
— Привет, Вик, — сказала она.
Я молчал. Потому что слова — это слишком мало, когда встречаешь мертвеца.
— Проходи, — добавила она. — Мы ждали тебя.
Мы?
Внутри — прохладно. Запах кофе и чего-то ещё — возможно, покоя. Или его подобия. В кресле сидел он. Мерсер. Постаревший, но опасный. В его позе не было страха. Только усталость.
— Вик Рено, — сказал он. — Вечный детектив. Вечный живой.
— Молли, — прошептал я. — Ты…
— Я жива, — кивнула она. — Не умерла. Не могла.
— Тогда зачем?
Она села. На подоконник. Смотрела на море.
— В ту ночь… я знала, что меня найдут. Что плёнка — билет в один конец. Лорен пыталась защитить. Но было поздно. Я решила — исчезнуть. Смена тела, документов, фотографий. Псевдосмерть. Блейн помог. Он знал, что всё рушится. Что Кинг пал. Он хотел уйти. А я — выжить.
— Значит, ты выбрала его?
Она покачала головой.
— Я выбрала путь, который не вёл к смерти. Тогда это было единственным решением.
— Лорен…
— Она не знала. Я просила не говорить. Не показывать. Я не хотела втянуть её. Но всё вышло иначе.
Я сел. Голова гудела.
— Почему сейчас? Почему снова?
Мерсер ответил.
— Потому что теперь можно. Кинг — мёртв. Джадсон — мёртв. Деверо — в бегах. Мы хотели подождать. А потом… увидели, что ты ещё жив. И понял: всё ещё не кончено. Пока ты не узнаешь.
Я посмотрел на Молли.
— Ты просила прощения?
Она улыбнулась. Грустно.
— Я прошу его сейчас.
— И что ты хочешь?
— Чтобы ты уехал. С Лорен. С ребёнком. Чтобы ты начал жить.
— А ты?
— А я уже прожила свою смерть. И теперь могу начать жить тоже.
Я встал. Пошёл к двери.
— Ты не скажешь Лорен?
— Я скажу. Она заслужила. Но сначала — уедем.
Молли кивнула.
— Спасибо, Вик. За то, что не выстрелил. Тогда. И сейчас.
— Я всё ещё Вик Рено.
— И всё ещё жив?
Я посмотрел на небо. Синева, солнце, крики чаек. Всё это — жизнь.
— Пока да, Молли. Пока да.
И я ушёл.
А ветер принёс с берега тишину.
Не мир.
Но шанс.
Для всех нас. Пока.
Эпизод №21
Они пришли — оба. В костюмах, будто на заседание совета директоров, а не на расправу. Кинг — с ухмылкой, натянутой, как струна на гитаре убийцы. Деверо — спокойный, холёный, с глазами, в которых давно не жила совесть. А за ними — охранники. Трое. Один — молодой, с глазами, как лёд. Второй — с лицом мясника. Третий — просто тень.
Мы встретились в «Бронзовой Ночи» — клуб, в котором началось всё. Место, где впервые запахло гнилью. Стены вспоминали кровь, полы — каблуки, а потолок — стон. Но сегодня здесь был экран, проектор и публика.
Журналисты пришли. Не все. Только те, кто помнил, что такое правда. Парочка камер, пара блокнотов, один диктофон. Я стоял на сцене, смотрел в лица и думал: если сейчас рухнет потолок — это будет справедливо.
Проектор зажужжал.
На экране — всё. Кинг. Чемодан. Деверо. Рукопожатия. Пачки купюр. Молли — на заднем плане. И, в какой-то момент, Лорен. В углу кадра. Смотрит в сторону. Возможно — прямо в объектив. Возможно — прямо в меня.
Тишина стала гуще воздуха.
Потом — крик. Кто-то в зале вскочил. Кто-то шепнул: «Это невозможно…»
Кинг пошёл вперёд.
— Ты с ума сошёл, Рено, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, что сделал?
— Я сделал то, чего вы боялись. Показал людям, кто вы есть на самом деле.
Деверо шагнул рядом.
— Это ложь. Фальшивка. Ты подделал материалы.
— Тогда расскажи это тому парню, что пытался сжечь копию. А теперь — в морге.
Он побледнел. Кинг вытащил пистолет. Не быстро. Медленно. Как человек, уверенный, что его не остановят.
Но кто-то выстрелил первым.
Кажется, это была Лорен.
Она появилась с левой стороны зала, из-за колонны. Я увидел её силуэт в тусклом свете — платье в крови, волосы спутаны. И в руке — револьвер.
Выстрел — в охранника. Он упал, не издав ни звука. Второй кинулся в сторону, начал стрелять вслепую. Пуля задела Франко — он был там, я не знал. Он упал на колени, держась за живот. Я крикнул его имя, но он уже не слышал.
Я нырнул за барную стойку. Пули прошли мимо. Кто-то орал. Кто-то звал копов. Кинг стрелял. Попал в кого-то в зале — журналиста. Тот рухнул, как мешок.
Лорен пошла вперёд. Холодно. Медленно. Как смерть на каблуках. Она стреляла снова. Попала в Кинга — в грудь. Он дернулся, отступил, начал падать. Я видел его лицо. Не испуг. Удивление. Будто он только сейчас понял, что всё действительно кончено.
Деверо кинулся к выходу. Лорен прицелилась. Но я закричал:
— Не надо! Пусть живёт! Пусть сидит! Пусть знает!
Она опустила руку.
Стрельба прекратилась.
Запах гари, крови, металла. В зале — трупы. Раненые. Тишина.
Я вышел из-за стойки. Подошёл к телу Франко. Он был мёртв. Глаза открыты. Смотрели вверх. Как будто искали ответ.
— Прости, старик, — прошептал я. — Это была не твоя война. Но ты всё равно пришёл.
Полиция ворвалась минут через пять. Их лица — как бетон. Кто-то кричал: «Руки вверх!», кто-то уже обыскивал.
Деверо кричал, что его подставили.
Кинг лежал мёртвым.
Лорен исчезла.
Я сидел на ступеньках, закурил, не обращая внимания на крики. Один из копов подошёл.
— Рено, что, чёрт возьми, здесь произошло?
Я затянулся.
— Правда. Она вышла погулять.
Он посмотрел на меня. Потом на трупы.
— Слишком шумно для правды.
— А она не любит тишину.
Меня увели. Не в наручниках. Просто — допрос. Потом отпустили. Слишком много камер. Слишком много свидетелей. А ещё — газеты.
На следующий день обо мне писали: «Одинокий детектив разоблачил мафию».
Я не читал. Сидел у моря. Пил кофе. И ждал, когда загорится сигарета. Ветер мешал.
Правда вышла наружу. Но она не делает людей чище.
Она просто делает их мёртвыми.
Лорен исчезла в хаосе. Я не искал. Иногда лучше оставить призрак в прошлом. Иногда единственное, что у тебя есть — это тень на стене и бутылка рядом.
В офисе пахло пылью и табаком. Я снова был один. Телефон молчал. За окном шёл дождь. Город оставался грязным. А я — детективом, который знал: пуля не спрашивает имя.
Но иногда — она ждёт, пока ты его назовёшь сам.
Я назвал. Громко. Чётко.
Вик Рено. Всё ещё жив. Пока.
Эпизод №22
В тот вечер, когда город наконец выдохнул, я остался один — с пустым револьвером, окровавленным пиджаком и сигаретой, которая никак не хотела гореть. Окна офиса дрожали от ветра. Дождь, как всегда, начинался без предупреждения. Это была его привычка — напоминать, что всё можно смыть. Почти всё.
Франко похоронен. Без почестей. Без оркестра. Просто деревянный гроб, пара слов от старого священника и девочка с рваным шарфом, которая всё время держала в руках его часы. Он говорил, что у него нет семьи. Оказалось — была. Маленькая. Молчаливая. Такая, какую можно потерять, даже не заметив.
После «Бронзовой Ночи» меня не арестовали. Но и не поблагодарили. Газеты писали, что я герой. Радио — что я опасен. Полиция молчала. А прокуратура закрыла дело Кинга, потому что больше не было ни Кинга, ни прокурора. Только файлы. Только пепел.
Лорен исчезла.
Я искал её. Не потому что хотел. Потому что должен был. Слишком много между нами осталось незавершённым. Письмо, которое она оставила, было коротким:
«Прости. Я должна закончить кое-что. Увидимся, когда всё будет по-другому. Когда я смогу смотреть тебе в глаза не как женщина, которая выжила, а как та, которая простила.»
Я прочёл его дважды. Потом сжёг. Оставлять следы в этом городе — всё равно что бросать окурки в бензин.
Через неделю ко мне зашёл Кларк — тот самый журналист, младший. В глазах — недосказанность. В руке — папка. Он бросил её на стол.
— Что это?
— Финал. Или начало. Как тебе угодно.
Я открыл. Документы. Выписки. Свидетельства. Фотографии. Все, кто выжил. Все, кто исчез. Те, кто финансировал Деверо. Те, кто подкупал суд. Те, кто подписывал фальшивые приказы. Всё.
— Ты хочешь, чтобы я снова вытащил это на свет?
— Я хочу, чтобы кто-то, кроме меня, знал правду. Всё. До конца. Я верю тебе, Вик.
Я закрыл папку. Поставил её на полку. И сказал:
— Дай им забыть. Хотя бы на месяц.
Он ушёл. Я остался. С той самой папкой, которую никогда не должен был держать в руках.
А потом пришло письмо. Не от Лорен. От Молли.
Да, она была жива. Я знал. Мы говорили. Но она ушла раньше, чем я успел задать все вопросы.
Теперь она писала.
«Вик. Я уезжаю. Навсегда. Ты был прав — правду нельзя убить, но можно устать её носить. Ты вытащил меня. Вытащил Лорен. Себя. Остальные — уже не важны. Прощай. И спасибо.»
Под письмом — фотография. Мы втроём. Я, Лорен и Молли. Смех. Улыбки. До всего этого. До боли. До крови. До пуль.
Я оставил её на столе.
На следующий день я собрал вещи. Не потому что убегал. Потому что больше нечего было ждать. Офис, в котором когда-то работали телефоны и сигары, теперь был комнатой воспоминаний. А я — не музейный экспонат.
Я снял комнату на севере. Город с дождём, но без прошлого. Работа — охранник. Магазин техники. По ночам — сторожу. Днём — сплю. Раз в неделю езжу к морю. Там всё ещё шумят волны. И чайки. И мысли.
Однажды кто-то оставил мне на капоте коробку. Внутри — револьвер. Мой. И записка.
«Он всё ещё твой. До тех пор, пока ты не забудешь, кто ты.»
Я забрал его. Не потому что нужен. Потому что был частью меня.
А вечером на горизонте появилась женщина. В чёрном. Без зонта. С глазами, в которых не было слёз. Только усталость. И надежда.
Лорен.
Я узнал её сразу. Она молчала. Я — тоже.
Мы сели на скамейку.
— Это всё? — спросила она.
— Возможно.
— Я принесла тебе мир. Или хотя бы попытку.
Я не ответил.
Потому что слова были лишними.
А она осталась.
Со мной.
В городе, где никто не спрашивает имя. Где всё, что у тебя есть — это тишина, солёный воздух и кто-то рядом.
А пуля?
Она всё ещё ждёт.
Но теперь — снаружи.
Потому что внутри уже ничего не осталось, кроме Вик Рено.
Детектива.
И человека.
Живого.
Пока.
Эпизод №23
Город на севере, в котором я обосновался, не имел имени. По крайней мере, для меня. У него были улицы — тихие, обветренные, пахнущие солью и кофе; были дома — с облупленной штукатуркой, гнилыми подоконниками и старыми собаками во дворах. Здесь никто не спрашивал, откуда ты. Все жили с таким видом, будто в прошлом у них был не один скелет в шкафу, а целый полк призраков в чулане.
Я стал Виктором. Не Рено. Просто Виктор. Сторож в продуктовом складе на окраине. Там, где фуры приходят в полночь, а у водителей глаза, будто они всю жизнь ехали по одной и той же дороге. Работа простая: открыть ворота, записать номер, нажать кнопку, если кто-то орёт слишком громко. За это платили немного. Но у меня был свой угол, термос с крепким кофе, газета и сигареты. Иногда даже приходил почтальон — молчаливый парень с кривой улыбкой, который однажды сказал: «Ты, наверное, раньше был кем-то». Я пожал плечами. Он не стал настаивать.
Лорен жила в том же городе. Снимала комнату над прачечной. Работала в книжном. Иногда мы встречались — в кафе, в парке, в тишине. Говорили о погоде, о чае, о книжках, о ребёнке, которого она однажды хотела завести, но теперь боялась, что весь яд прошлого просочится в кровь будущего. Мы не были парой. Мы были — чем-то больше. Или меньше. Тенью того, что могло бы быть, если бы мир не был устроен, как сцена плохого театра, где актёры забывают текст, а пули — не холостые.
Иногда ночью я вспоминал Франко. Иногда — Кинга. Иногда — голос Лорен в ту самую ночь, когда она выстрелила первой. Всё было, как в дыму. В этом городе дым был повсюду — в кафе, в клубах, в легких. Даже в памяти.
Я думал, что всё. Всё позади. Что можно спать, не дергаясь. Что можно пить чай, не проверяя дверь. Что можно жить. Но я, чёрт возьми, ошибался.
В ту ночь начался дождь. Сильный. Глухой. Он бил по стеклу, как давние долги. На складе было тихо. Я сидел у окна, курил. За воротами — ничего. Часы показывали 01:27. Потом — звонок. Не на пульт, нет. На мобильник. Тот самый, который я держал выключенным. Я хранил его только для одного звонка.
Я поднял трубку.
— Рено? — голос был знакомый. Мертвенно спокойный. Как ледяная ванна после ранения.
— Кто это?
— Ты меня знаешь. Или когда-то знал. Я был у Кинга. Потом — у прокурора. Теперь — у себя. Имя не важно.
— Зачем звонишь?
— Молли мертва.
Тишина.
— Повтори.
— Молли мертва. Сегодня. Убита. В отеле. В Пальм-Бэй. Пуля в висок. Камеры выключены. Охрана — в наручниках. Кто-то работал тихо. Слишком тихо.
— Кто?
— Я не знаю. Но слышал, что ты выжил. И подумал: ты должен знать.
— Почему я?
— Потому что всё началось с неё. И, похоже, всё ею и закончится.
Он повесил.
Я сидел. Сигарета догорела до фильтра. Руки дрожали. Не от страха. От ярости. От того, что всё, что я думал похороненным, вдруг воскресло — в пепле, в крови, в старом голосе, которому больше некуда было звонить.
Я поехал в город на юге. Пальм-Бэй. Девять часов на машине. Дорога скользила под шинами, как мокрый ковёр. Лорен не звонил. Не сказал. Она бы не отпустила. Или поехала бы со мной. А мне нужно было быть одному. Так легче стрелять, если придётся.
Пальм-Бэй был не город. Он был витриной: пальмы, белый песок, женщины в купальниках и мужчины в костюмах без галстуков. За этой витриной — мрак. Как всегда. Я нашёл отель. Номер 307. Оцеплен. Полиция. Пара фургонов. Пожилой офицер с лицом налогового инспектора.
Я подошёл, показал старое удостоверение частного детектива. Удивился, что оно ещё работает. Он пустил меня. Сказал:
— Застреленная в упор. Чисто. Ни улик. Ни отпечатков. Ни камер. Ни мотива. Кроме того, что она — никто.
— Она была кем-то. Поверь.
Он не стал спорить.
Тело увезли. Но в номере я нашёл то, что искал. Письмо. На столе. Надпись: «Для Вика».
Я открыл. Там было всего две строчки.
«Я думала, что скрылась. Но они пришли. Прости меня, что снова бросаю тебя одного.»
Подпись: М.
Я сел на кровать. Стена напротив была белая. Слишком белая. Как будто только что смыли кровь. Я знал: это было не убийство. Это было сообщение.
Кто-то хотел сказать: «Ты следующий.»
Я вернулся в город. В ту же комнату над складом. Закрыл дверь. Проверил револьвер. Он был заряжен. Шесть пуль. Шесть шансов.
Через три дня я получил фотографию. Конверт без марки. Просто фото. На нём — Лорен. У книжного. И красный крест на лице.
Подпись: «Однажды ты не успеешь.»
Я понял: всё началось заново.
Я показал ей фото. Она молчала. Только глаза стали стеклянными.
— Ты должен уехать, — сказал я. — Или я уйду. Один.
— Нет, — сказала она. — Мы останемся. Вместе. Если суждено — примем пулю вместе.
Я ничего не ответил. Только сел рядом. Обнял. И понял: она уже не та, что была. Она — как я. С тенью внутри. С револьвером под подушкой. С именем, которое больше не вписывается в паспорта.
На утро я получил ещё одно письмо. И в нём — дата. Место. И одна фраза: «Финал. Без свидетелей.»
Я посмотрел на Лорен. Она сказала:
— Тогда давай сделаем это по-своему.
И я согласился.
Потому что меня всё ещё звали Вик Рено.
И я всё ещё был жив.
Пока.
Эпизод №24
В тот вечер город сжался. Как кулак. Дождь не пошёл, но небо висело над улицами тяжёлой простынёй, серой и липкой, как исповедь без покаяния. Я шёл по переулку, в котором воздух был густой, как пепел. Шаг за шагом, в кармане — револьвер, на губах — привкус соли. Я не думал. Я шёл туда, где всё должно было закончиться.
Место было указано в письме. Без возврата. Без имени. Только координаты и время: 01:30, Склад №4, Южный порт.
Лорен хотела идти со мной. Упаковала свой револьвер, повязала волосы, надела кожаную куртку, которую я ей когда-то подарил. Я сказал «нет». Она сказала: «Поздно». Мы не спорили. Мы просто ехали — в молчании, в темноте, в последнем часе перед рассветом.
Склад стоял отдельно от остальных. Заброшенный, как воспоминание. Металлические стены заржавели, двери висели на одном навесе. Там пахло солью, нефтью и смертью. Я знал этот запах. Он был везде, где правду хоронили слишком быстро.
Мы вошли через боковую дверь. Лорен шла за мной. Внутри — полумрак, старые ящики, паутина в углах. Где-то в глубине зала — свет фонаря. Я поднял револьвер. Она — тоже.
— Вперёд, — сказал я.
Мы прошли десяток метров. Потом из тени вышел человек. Высокий. В длинном плаще. На голове — чёрная шляпа. Лицо скрыто полутенью. Но голос узнал сразу.
— Ты пришёл, Рено. Даже раньше, чем я думал.
Я шагнул ближе. Лорен осталась позади.
— Сними шляпу, — сказал я. — Или я сниму тебя с ног.
Он усмехнулся. Снял.
И я увидел лицо.
Старое. Морщинистое. Но всё ещё сильное. И знакомое. Слишком знакомое.
— Ты… — прошептал я.
— Да. Отец. Или, если точнее — тот, кто стал им, когда остальные отказались. Помнишь Калифорнию? Помнишь восьмой участок?
Я не верил. Не хотел верить. Но всё сходилось.
— Ты был везде, — сказал я. — Твоя тень тянулась за мной годами. Ты говорил, что Кинг — грязь, но ты — был выше. Оказалось, ты — яд.
— Я был системой, Вик. Системой, в которой ты хотел быть героем. А в такой системе герои — глупость.
— И ты убил Молли?
Он не ответил. Повернулся. Сел на ящик. Из кармана достал сигарету. Закурил.
— Она перешла черту. Она не должна была быть живой. Но ты дал ей шанс. И она всё испортила. А теперь — твоя очередь.
— Почему ты? Почему не наёмник?
— Потому что ты заслужил это от меня. Я вырастил тебя в этих улицах. Я дал тебе дело, дал тебе силу. А ты — плюнул мне в лицо.
Я молчал.
Лорен шагнула вперёд.
— Он не твой. Он наш. И ты не получишь его смерть.
Он поднял голову. Улыбнулся.
— А ты всё ещё говоришь, как будто всё можно исправить.
Он достал пистолет. Медленно. Я прицелился. Лорен — тоже. Время остановилось.
— Одно слово, и я стреляю, — сказал я.
Он посмотрел прямо мне в глаза.
— Тогда сделай это. Закончи. Докажи, что ты такой же.
Мои пальцы сжались. Но я не нажал. Не тогда.
А он — нажал.
Выстрел был глухим. Пуля свистнула. Я упал. Лорен закричала.
Второй выстрел — её.
Он дернулся. Отшатнулся. Его пуля срикошетила от колонны. Я перекатился, поднялся. Револьвер в руке. Сердце — как барабан.
Третий выстрел — мой.
Он попал в грудь. Он осел, как мешок с цементом. Упал на бетон. Пистолет выпал.
Я подошёл. Нагнулся. Он был жив.
— Ты не понимаешь… — прошептал он. — Это всё… больше, чем ты думаешь.
— Я уже всё понял.
— Это не конец…
Я положил револьвер в кобуру.
— Конец наступает, когда никто не стреляет.
Он затих. Глаза остались открытыми. Я закрыл их ладонью. Мокрой. От крови. От пота. От всего, что было слишком давно.
Лорен подбежала.
— Ты ранен?
Я покачал головой.
— Мимо. Но почти. Как вся его жизнь.
Мы вышли из склада. За дверью — уже светало. Утро пробивалось сквозь туман. Мир снова начинался.
Я сел в машину. Лорен — рядом.
— Что теперь? — спросила она.
Я посмотрел вперёд.
— Теперь мы уезжаем. Без объяснений. Без следов.
— А потом?
— А потом — живём. Или хотя бы пытаемся.
— Ты всё ещё Вик Рено?
— Уже нет. Но он был. И теперь — закончил.
Она кивнула.
И мы поехали.
На юг. На север. Неважно.
Главное — подальше от пуль.
Потому что теперь…
Пуля больше не ждала моего имени.
Она ушла. Вместе с ним.
А я остался.
Живой.
Пока.
Эпизод №25
Последний день начался как обычно: с сигареты, выдоха и неотступного ощущения, что тень в зеркале — уже не твоя. Я проснулся в гостинице, которую мы сняли на трассе в сторону Саванны. Лорен спала рядом, в полумраке жалюзи, скрестив руки под щекой, как ребёнок, уставший от кошмаров. Я смотрел на неё и думал, что, может быть, впервые за долгие годы всё действительно кончилось. Или почти.
Машина стояла у обочины, как молчаливый свидетель. Я завёл мотор, кофе уже остывал в термосе, а мысли снова начинали кружиться вокруг одних и тех же вещей. Молли — мертва. Система — обезглавлена. Кинг, Деверо, отец — все ушли. Кто-то навсегда, кто-то в память, которая гниёт, но не умирает.
— Сегодня ты не куришь, — сказала Лорен, не открывая глаз.
— Сегодня я слушаю, как сердце бьётся. Пока оно не передумает.
— Оно бьётся. Значит, мы живы.
Она потянулась, встала, подошла, обняла сзади. Пальцы её были холодными. Я знал этот холод. Он не от страха. Он от правды. А правда, как мы оба знали, всегда приходит в последнюю очередь.
— Думаешь, это всё? — спросила она.
Я не ответил. Потому что думал об этом сам.
На заправке я купил газету. На последней полосе — короткая заметка. Без фамилий. Без имён. «Неизвестный мужчина, связанный с недавними громкими разоблачениями в Нью-Йорке, найден мёртвым в порту. Следствие считает, что он стал жертвой мести. Подробности не раскрываются.»
Неизвестный мужчина — это он. Тот, кого я называл «отцом». Тот, кто вытянул меня из уличной грязи и научил бить первым. В итоге — сам упал первым. Мне было не жаль. Мне было пусто. Как всегда после выстрела.
— Мы не должны здесь оставаться, — сказал я. — Если кто-то остался — он может пойти по следу.
— У нас есть след?
— Всегда есть.
Мы сели в машину. Я завёл мотор. Поехали на юг. Саванна, потом Флорида, потом, может быть, Мексика. Или просто на край земли. Главное — без звуков сирен и чужих лиц.
К обеду началась гроза. Молнии били по горизонтали, будто Бог снова взялся за электрогитару. Мы укрылись в придорожном кафе. Внутри пахло жареным беконом, дождём и дешевыми духами.
Официантка — пожилая, с выцветшими глазами — узнала меня.
— Вы тот самый парень? Из газет?
Я не ответил. Она кивнула. Больше не спрашивала. Просто принесла кофе и кусок пирога. А потом — подошла с конвертом.
— Это передали вам. Сказали — вы заедете. Я не знала, верить или нет, но вот — держите.
Конверт. Бумага — плотная. Внутри — лист.
«Рено. Тебе кажется, что ты выиграл. Что всё кончилось. Но нет. Я не Кинг. Не Деверо. Я — след. Тень. И пока ты жив — она будет идти за тобой. Не потому что ты важен. А потому что ты остался. Один. А таких — не прощают.»
Подпись — жирный крест. Почерк — размашистый. Без попытки замаскироваться.
Я показал Лорен. Она прочитала, вздохнула.
— Значит, мы всё ещё живы.
— Да. Потому что нас всё ещё хотят убить.
Мы выехали. Гроза ушла. За ней — радуга. Такая нелепая, как будто мир пытался пошутить. Мы не смеялись. Просто молчали.
Через два часа — звонок. На старый номер. Тот, что я хранил в перчаточном ящике. Подключил неделю назад. Просто чтобы знать. Трубка зазвонила, как выстрел.
— Рено?
— Говори.
— У меня они. Лорен. Мальчик. Тот, что у тебя был. Том. В доме Кларк-Сити. Старая ферма. Приезжай один. Или не увидишь их больше.
Я замер. Лорен смотрела на меня. Она всё поняла без слов.
— Кто?
— Кто-то, кто думает, что я ещё играю в старые игры.
— Мы поедем.
— Нет.
— Тогда я поеду одна.
Я пожал плечами. Уступать ей — всегда было проще, чем спорить.
До Кларк-Сити — три часа. Мы ехали, как будто спешим на похороны. Ни слова. Ни взгляда. Только музыка на радио — старая баллада, из тех, что пели в барах перед закрытием. О любви. О боли. О том, что всё повторяется.
Ферма стояла в поле, как забытая декорация. Дом — серый, крыша — провалена. Силуэты в окнах. Трое. Или четверо. И ребёнок. Маленький. С кудрявыми волосами. Он держал в руках игрушку — деревянную машинку. Я узнал её. Я сам подарил её в тот день, когда решил, что больше не буду стрелять.
Мы остановились в ста метрах. Лорен держала револьвер. Я — тоже.
— Это последняя сцена, — сказал я. — Если мы выйдем — всё закончится.
— А если не выйдем?
— Тогда это всё повторится.
Мы вышли.
Из дома вышел мужчина. В плаще. Лицо — знакомое. Один из тех, что раньше ходили с Джадсоном. Его имя я знал. Но оно не имело значения.
— Рено, — сказал он. — Вот ты и здесь.
— Отпусти мальчика.
— Отпусти прошлое.
— Я его отпустил. А ты — нет.
Он достал пистолет. Лорен прицелилась. Я — тоже.
— Один шаг — и ты труп.
— Один выстрел — и он мёртв, — сказал он, кивая на ребёнка.
Мальчик смотрел. Без страха. Без слёз. Он не знал, что его жизнь — монета в игре, которую он не начинал.
Я сделал шаг. Он не выстрелил. Я сделал второй. Потом третий.
И тогда — выстрел.
Но не он. Слева. Из кустов.
Тень. Один из моих старых людей. Парень, которому я однажды спас жизнь. Он выстрелил точно. В спину. Прямо в сердце.
Тот рухнул.
Я подбежал к мальчику. Обнял. Он прижался ко мне.
— Папа?
— Я здесь, сын. Я здесь.
Лорен плакала.
Я встал. Посмотрел на тело.
— Всё? — спросила она.
Я кивнул.
— Всё.
Мы уехали.
На рассвете мы были уже далеко. Рядом — ребёнок. Сзади — смерть.
А впереди — утро.
И я всё ещё был Вик Рено.
Последний раз.
Теперь — по-настоящему.
Потому что больше никто не стрелял.
Пока.