Иногда ты просто хочешь постричься. Как обычно.
Три миллиметра по бокам, двенадцать сверху — ничего нового.
Но вместо предсказуемости получаешь странную встречу,
где машинка задаёт больше вопросов, чем даёт ответов.
Просил три миллиметра без челки.
А получил экзистенциальный кризис.
Серьёзно.
Гамлет со своим “быть или не быть” — детсадовец.
Он хотя бы не мучился отражением своего затылка в зеркале.
Я не просил стильно.
Просил привычно.
Под машинку.
Три и двенадцать миллиметров.
Без лишних разговоров.
Чтобы быстро —
и с чувством, что я хотя бы что-то контролирую в этой жизни.
Но судьба — она такая.
Любит заходить со стороны правого уха.
Парикмахерша.
Женщина средних лет, засушенная в жизни, как муха в янтаре.
Видимо, последние лет двадцать…
Она посмотрела на меня,
как непризнанный художник на пустое полотно после второй бутылки виски —
одновременно с немым азартом, отчаянием
и тоской по акционной колбасе из “Пятёрочки”.
Машинка у неё — с характером.
Слегка заикается.
Иногда пробует мои волосы на вкус.
Она не инструмент.
Она — неорганическая сущность,
когда-то выбравшая своим призванием череповедение.
У нас с ней разговор двух интровертов.
Точнее — напряжённое молчание,
из которого рождается цепная реакция сомнений.
Как будто каждый следующий проход машинки — это голос в голове, шепчущий:
«А точно ли ты выбрал правильную жизнь?»
Начинает с затылка.
Первый заход — как будто повторяет первое кругосветное Магеллана.
Я пришёл за понятной геометрией.
А она рисует декадентский джаз.
И, судя по вискам, сейчас пошла сольная партия “не родись красивым”.
Всё шло не так.
Но в такой молчаливой уверенности,
что возразить было невозможно.
Только реагировать на короткие команды:
«наклони»,
«поверни»,
«не сутулься».
Экзекуция длилась 12 минут.
Я сказал “всё нормально” —
с лицом человека, у которого только что разрушили правую сторону внутренней геометрии
и разбили хрустальную мечту о том,
что хотя бы форма черепа — вещь постоянная.
Но который всё равно платит,
кисло улыбается
и даже оставляет на чай.
Срочно надеть кепку!
Не чтобы скрыть.
А чтобы хотя бы один из нас знал, где у меня лоб.
Дома, в ванной, под честным светом, я вижу:
мой затылок — это контур Польши в сентябре тридцать девятого.
Вероломно.
Без объявления войны.
Без согласования сторон.
Это была не просто стрижка.
Это был урок.
О том, что ты можешь чётко знать, чего хочешь.
Можешь объяснить это простыми словами.
Даже двумя насадками.
Но всё равно окажешься один на один
с человеком, который давно живёт по своим правилам —
и с машинкой, которая их исполняет.
И ты смолчишь.
Промолчишь всё, что хотел сказать.
А потом ещё улыбнёшься,
скажешь «всё нормально»
и отдашь деньги за то, что выбесило.
Потому что иногда обстоятельства непреодолимой силы
имеют форму женщины,
засушенной в янтаре,
с тоской по “Пятёрочке”
и властью над твоим затылком.
P.S.
А вас когда-нибудь стригли вопреки?
Расскажите — хочется верить, что я не один такой.
