Куриная ножка шмякнулась на стол с таким звуком, будто это была бомба. Жирные ракушки-макароны разлетелись во все стороны, приземляясь на обои с этими дурацкими, выцветшими ромашками.
– Да ты меня в свинью превратить хочешь, Анька! – заорал Максим, и его голос эхом разнесся по кухне. – Ты посмотри, что ты мне готовишь! Каждый день одно и то же!
Я вздохнула. Сколько можно? Морщинки от бессонных ночей, как говорила мама, залегли у меня на лице глубокими бороздами. Я пыталась говорить мягко, успокоить его, но он только злился еще больше.
– Что мне, с голоду помирать? Ты же сама все готовишь!
– Готовлю! – передразнил он меня. – Готовишь как твоя мама! Однообразно и калорийно! Ух, – он хлопнул себя по животу, – скоро в дверь не влезу!
Я посмотрела на свое серое, бесформенное платье. Максим выбрал его на какой-то распродаже. Говорил, что мне очень идет. Ага, как же.
– Может, салат сделаю? – робко предложила я.
– Салат! Что я, травоядное, что ли? – отрезал он.
– А чего ты хочешь, Максим? – Я уже не знала, что делать.
Он схватил ключи, звякнул этим дурацким брелком-медвежонком, которого я ему подарила на годовщину.
– Подумай хоть раз своей головой! – рявкнул он и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.
Тишина. Только этот проклятый кран на кухне шипел, подтекая. Господи, как же я устала.
Я набрала номер мамы.
– Мам, он ушел, – проглотила я комок в горле. – Сказал, что я ему надоела.
– А, ну это, доченька, либо кризис среднего возраста, либо у него любовница появилась, а может и все вместе, – констатировала мама. Она у меня дама конкретная.
Я всхлипнула и достала из пачки сигарету. Первую за десять лет. Закурила, закашлялась.
– Езжай к нему, Анька, – продолжала мама. – Сидит он там, в своей берлоге на Заречной, как раненый медведь.
Мама вообще Максима не любила. "Алкоголик без амбиций," – вечно говорила она. И меня пилила за то, что я его выбрала. И за мои платья. Вернее, за их отсутствие.
Вспомнилось, как все начиналось… Студент-электрик с гитарой. Стихи Есенина под луной. Кольцо с фианитом в кредит. Господи, какая же я была дура.
Автобус подпрыгивал на ухабах, везя меня к этой проклятой пятиэтажке "Стена". Облупленные балконы, выцветшие стены. Там, в коммуналке, мы прожили первые два месяца после свадьбы. Максим клялся и божился, что скоро переедем в новостройку. "Вот, Анька, чуть-чуть потерпи, и у нас будет своя квартира!" Но "чуть-чуть" затянулось. Пока я скандал не закатила. "Или я, или коммуналка!" – помню, как я тогда орала.
Когда я подошла к нашей бывшей комнате, меня ударил в нос знакомый запах капусты и сырости. На двери висел замок-собачка. Максим поставил его после того, как у нас магнитофон украли. Я потянула за ручку. И тут ко мне пристал Васька-алкоголик из соседней комнаты.
– Эй, красавица, дай на опохмел, а?
Я отшатнулась от него, как от чумы. И тут дверь открылась. На пороге стояла девица в розовом халате с оборочками.
– Макс, ты где чайник дел? – пропела она.
У меня все внутри похолодело. Я прижалась к стене, закрывая лицо шарфом. Испугалась, что она меня узнает. Хотя, кому я сейчас нужна?
Дома я ревела, как белуга. Тушь размазалась по щекам. Рассказала все маме.
– Не живет, а использует, – отрезала мама. – Ты у меня не тряпка половая! Бороться надо!
Ночью я долго не могла уснуть. А потом меня осенило. Я достала из шкафа кожаный комплект, который мне подруга подарила на 25-летие. Максим тогда посмотрел на него и сказал: "Только стриптизерше такое носить! Чтобы я тебя в этом не видел!" С тех пор он так и валялся в шкафу.
С трудом застегнула юбку. Швы трещали. Я посмотрела на себя в зеркало. Господи, ну и вид!
Максим пришел часа через три. Пьяный и злой. Увидел меня в кожаном наряде и расхохотался.
– Ну и что это такое? Перетянутая колбаса! Фу... гадость какая...
Он развернулся и вышел обратно. Когда дверь закрылась, жакет лопнул по шву, а пуговицы разлетелись по комнате, как горох.
-----------------
Через какое-то время раздался звонок. Максим.
– Ань, тут такое дело… У меня аппендицит. В больницу увезли.
Я сорвалась с места, как ошпаренная. Сварила куриный бульон, налила в термос и помчалась в больницу.
В палате Максим выглядел бледным и жалким.
– Тут, Ань, сиделка нужна, – прохрипел он. – Две тысячи в день просит! И кормят тут отвратительно. Одна диета. Может домой поедем?
– Я все устрою, Макс, – пообещала я – Одевайся.
Дома мама посмотрела на меня, как на умалишенную.
– Ну и зачем он тебе сдался? Опять его на себе тащить будешь?
– Мам, он же болен, – ответила я. – Он нуждается во мне.
– Суп давай! – заорал Максим из комнаты. – И не пересоли, как в прошлый раз!
Мама молча покачала головой. В этот момент, мне кажется, она поняла, что ее дочь не просто жертва, а добровольный пленник извращенной любви. Где забота превратилась в форму самоуничтожения.
Сейчас я стою у плиты и варю борщ. На кухне новые обои с пальмами. Максим выбрал. Говорит, они ему настроение поднимают.
– Ань! Где мои таблетки? – кричит он из комнаты.
– Сейчас принесу, – улыбаюсь я и надеваю фартук, сшитый из того самого кожаного жакета.
За окном кружатся первые снежинки. Где-то там, в "Стене", новая девушка ищет чайник, а Васька-алкоголик просит деньги на выпивку. В этом доме время словно застыло. И сладкий яд привычки оказался сильнее правды.
Мама вздыхает, глядя на меня. Мне кажется, она понимает, что любовь иногда может быть диагнозом. Не поддающимся лечению...