Поезд катился сквозь ночь, а вместе с ним катились наши мысли и терпение. Плацкарт — это не только вагон с узкими проходами и застиранными занавесками, но и место, где чужие проблемы становятся твоими, хочешь ты того или нет.
Я стояла в очереди к туалету. Очередь — длинная, как сама жизнь в этом вагоне. Каждый терпеливо подпирал стенку, глядел в телефон или просто молчал, будто считал минуты своей судьбы. Но я стояла и злилась. Потому что это уже третий раз за сегодня — кто-то снова забаррикадировался там надолго, и весь вагон страдал.
— Ну что это за безобразие? — пробормотала я вслух. — Почему мне приходится стоять и ждать? Почему кто-то постоянно блокирует его для всех?
— Да, правда, — согласилась женщина с седыми волосами за моей спиной. — Вот сколько можно? Неужели нельзя понять, что другим тоже надо?
Впереди стоял парень лет двадцати с наушниками. Он снял один, повернулся ко мне:
— Слушай, я тоже уже замёрз. Чё он там делает — кино снимает, что ли?
Я хмыкнула.
— Или диссертацию пишет, — добавила я. — Но ведь всем надо. И ведь не первый раз! Я утром уже так стояла — и сейчас опять.
— Может, у него живот, — пожал плечами парень. — Всё бывает.
— Живот — это минут десять, — сказала женщина сзади. — А он там полчаса сидит! Это уже не живот — это безобразие.
Вагон вздыхал вместе с нами. Слышался шёпот в очереди, кто-то вздыхал, кто-то шутил. Но я чувствовала, как напряжение росло. Потому что каждый, кто стоял, понимал — это не просто про туалет. Это про то, как кто-то один берёт больше, чем нужно. А ты — терпишь.
Минут через пять дверь туалета чуть дёрнулась — но не открылась. Я слышала, как кто-то внутри возится, как вода шипит в кране.
— Эй! — не выдержал парень. — Долго ещё там? Мы уже тут корнями растём!
Ответа не было.
— Серьёзно? — фыркнула женщина. — Ну это уже просто хамство!
Я откинулась на стену, закрыла глаза. Слушать стук колёс было легче, чем слушать это молчание из-за двери. Но всё равно — внутри уже кипело.
— Ну вот правда, — сказала я вслух. — Сколько можно? Это ведь общее место, а не чья-то личная комната. В поезде все равны — ну, почти.
Парень усмехнулся.
— Почти — да. Но всегда найдётся кто-то, кто считает, что ему можно больше.
Я кивнула.
— Вот и бесит. Потому что ты стоишь, терпишь — а он там, будто это его личный тронный зал.
— Может, надо к проводнику? — предложила женщина. — Пусть разберётся.
— Ага, — вздохнула я. — Но проводник сейчас занят — он в соседнем вагоне чаю раздаёт. К нему фиг доберёшься.
— Ну, тогда… — парень пожал плечами. — Просто ждём. Как всегда.
И мы ждали. Вагон продолжал качаться, где-то слышались голоса, кто-то смеялся. А в нашей очереди — тишина и раздражение. Потому что каждый знал: это не про туалет. Это про то, как один может заставить ждать десятерых — и даже не подумать, что это плохо.
И вот наконец дверь дёрнулась, открылась. Оттуда вышел мужчина лет сорока, с длинными волосами, заспанный вид. Он даже не посмотрел на нас, только зевнул и протиснулся мимо.
— Извините, — бросил он, но так, будто из вежливости, а не потому что понимал.
— Извините? — вскинулась женщина. — Это всё, что вы скажете? Вы нас тут час держали!
Он пожал плечами, не останавливаясь.
— Ну, бывают дела…
— Дела? — фыркнула я. — Дела делами, но у всех свои дела!
Он скрылся в вагоне, а мы — по одному, с облегчением — пошли в туалет. Каждому — свои две минуты тишины. Когда я вышла, женщина кивнула мне:
— Спасибо, что поддержала. А то все обычно молчат.
— Да я сама не выдержала, — улыбнулась я. — Но иногда ведь надо — сказать.
Она кивнула.
— Надо, да. Чтобы хоть кто-то услышал.
Поезд снова качался, ночь за окном густела. Но внутри вагона, кажется, стало чуть легче. Потому что даже в такой мелочи — в очереди к туалету — каждый может напомнить: мы тут все вместе. И никто не имеет права заставлять других ждать вечно.