Он лежал на холодном камне алтаря, и воздух густел от запаха кипариса, мирры и чего-то невыразимо древнего – запаха самой Вечности. Не боль владела им теперь, а странное, ледяное спокойствие. Он был уже не Фараоном, Повелителем Двух Земель, а будущей мумией. Процессия началась.
Первый жрец приблизился, его руки, вымытые до стерильной чистоты, держали длинные полосы самого тонкого льна. Они были не просто тканью; они были первым слоем Забвения, пеленой для мира живых. Холодная влажность ткани коснулась кожи. "Так засыпают землей," – промелькнуло в сознании. Каждый виток вокруг запястья был словно отказ от жеста, от приказа, от ласки. Бинт становился символом утраченного действия, плетеной могилой для царственного движения. Свобода воли, столь драгоценная при жизни, теперь аккуратно, ритмично упаковывалась, как драгоценность в шкатулку, предназначенную не для открытия.
Следующий слой был плотнее, пропитанный смолами, тягучими и пахнущими солнцем пустыни. Запах был острым, пронзительным. Это были уже не просто бинты, а смоляные реки Времени. Каждый слой – год, десятилетие, век. Они затвердевали на воздухе, превращаясь в панцирь против тлена, в броню против распада. Смола просачивалась сквозь тонкий лен, склеивая слои в монолит. "Так запечатывают сосуд с вином, которое должно выдержать века," – подумал он, ощущая, как его тело, этот сосуд его "Ка" – жизненной силы, – становится непроницаемым. Здесь был символ жертвы текучести ради вечности – отказ от гибкости, от дыхания, от самой текучести жизни ради неподвижного пребывания в Вечности.
Третий этап. Жрецы несли амулеты – золотого скарабея, око Уджат, маленькую фигурку Анубиса. Их вкладывали меж слоев льна, на грудь, на место сердца, на лоб. Каждый амулет был запечатанным словом молитвы, кристаллизованной надеждой. Скарабей – символ трансформации, возрождения, вживленный в смоляную броню, становился обещанием движения внутри неподвижности. Око Уджат – всевидящее и исцеляющее – было надеждой на пробуждение зрения в вечной тьме саркофага. Эти металлические и каменные знаки под бинтами были последними островками смысла, брошенными в океан небытия, маяками для его "Ба" – души-птицы, которой предстояло путешествие. Бинты здесь были не просто оберткой, а основой для священной карты, на которой размечался путь через Дуат.
Постепенно поле зрения сужалось. Свет факелов тускнел, превращаясь в узкие полосы, а затем и в полную мглу, когда льняные ленты начали обвивать голову. Это было самым страшным и самым возвышенным. Последний слой на глазах – завеса между мирами. Больше не будет лика, обращенного к солнцу Ра, только золотая погребальная маска – вечный, неподвижный лик для Вечности. Бинтование головы было обрезанием сознания, последним прощанием с формой. Каждый виток вокруг черепа – запечатывание мыслей, воспоминаний, боли и радости. Они не исчезали, нет. Они, как амулеты, упаковывались внутрь, консервировались льном и смолой, становясь невидимым сокровищем, спрятанным в самом центре мумии. Здесь бинты были саваном для личности, последним покровом, скрывающим индивидуальное "Я" перед лицом безликой Вечности.
Он больше не чувствовал холода камня. Не чувствовал тяжести золотых амулетов на груди. Его тело было теперь единым целым со льном и смолой – священным артефактом, сосудом, готовым к путешествию. Процесс бинтования завершился. Он не был больше живым человеком. Он не был еще богом в Дуате. Он был промежуточным состоянием – законсервированным потенциалом, запечатанным обещанием. Будущая мумия.
Лежа в абсолютной темноте и тишине, скованный, но не раздавленный, он ощущал странную свободу. Бинты были не только оболочкой тлена, но и доспехами против Забвения. Каждый слой, каждый амулет, каждая капля смолы – это был символ веры в то, что форма может пережить хаос, что имя может звучать сквозь тысячелетия, что сущность, тщательно упакованная, защищенная и освященная, способна выстоять перед лицом самой Смерти и Времени. Он стал не трупом, а памятником надежде на возвращение, зашифрованным в ритуал бинтования.
И в этой немой, льняной темноте, будущая мумия ждала своего часа. Часа, когда ее поместят в гроб, в саркофаг, в гробницу. Часа, когда ее "Ба" отправится к суду Осириса. Часа, который может наступить через века, когда археологический кирка нарушит покой, и свет вновь коснется запечатанных век.
Но до тех пор она была просто завернутым вопросом к Вечности, зашитым в ритуальные покровы символом человеческого дерзновения – победить смерть не силой, а терпением, смолой и льняной нитью.
